Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.

Первая ночь в нормальном мире и в относительной безопасности не принесла покоя Эмме. Блондинка, как бы ни старалась, не могла уснуть. И вот когда мисс Свон надоело ворочаться с боку на бок, как медведь в берлоге, она поднялась с постели, накинула на плечи халат и босиком направилась к лестнице, желая спуститься вниз и выпить зелёного чаю, надеясь, что после него сон к ней придёт. И каково же было её удивление, когда внизу, сидящую за столом с чашкой в руках, она увидела Мэри-Маргарет.

Первым желанием шерифа было незаметно удалиться в свою комнату, оставив брюнетку одну, как та и сидела, но подумав, Эмма решила не уходить, а наоборот, приблизиться к ней и заговорить. Тем более им было о чём разговаривать. Много о чём. А тёмное время суток располагает к откровениям.

— Не спится? — Подойдя ближе к сидящей женщине, Эмма положила свою руку ей на плечо и слегка улыбнулась. Затем она обошла стол и села напротив неё. Мэри-Маргарет даже не вздрогнула, словно она знала, что её дочь должна будет вот-вот спуститься и накрыть своей ладонью её плечо. Сказочная принцесса лишь улыбнулась и кивком головы указала на чашку с чаем, что стояла рядом с ней.

— Как и тебе. — Тихо ответила женщина, вглядываясь в черты лица своего чада. Пусть в помещении и было достаточно темно, но это не мешало Мэри-Маргарет мысленно отмечать внешнюю схожесть дочери с ней и отцом, в очередной раз убеждаясь, что перед ней сидит её ребёнок.

Эмма лишь слегка кивнула головой, обхватывая кружку двумя руками и наслаждаясь передаваемым ею теплом. Блондинка подняла глаза на женщину и заметила в её взоре грусть. Осознание этого болью отозвалось где-то в области сердца. Она, как никто другой, понимала, что сейчас чувствует её мама. Ведь как бы ни старалась мисс Свон найти отличия между собой и родителями, чтобы убедить себя в том, что она не их дочь и всё это какой-то просто очень длинный и странный сон, у них была самая большая и неизменяемая схожесть. Родители отказались от неё, она сделала то же самое по отношению к своему сыну.

— Прости. — С трудом разлепив губы, неожиданно прошептала блондинка. Мэри-Маргарет нахмурилась в ответ. — Прости, — уже более громко начала говорить Эмма, — прости, что тебе пришлось услышать те мои слова. Я не хотела причинять тебе боль, но, как всегда, причинила. Прости. — Свон отвела взгляд, боясь, что не выдержит взора матери. В этот момент блондинка словно поменялась местами с ней, и представила, что те слова, которые говорила она Мэри-Маргарет, сказал бы Генри ей самой. Осознав этот факт, Спасительница невольно вздрогнула и вновь установила зрительный контакт с родительницей.

— Я просто не знаю, что такое, когда тебя любят родители. Я никогда не знала их заботы и внимания. Мне не читали сказки, меня ничему не учили, со мной не играли… и это слишком сложно забыть… слишком. Двадцать восемь лет просто так не выкинуть из жизни, не перечеркнуть и не забыть. — Глаза когда-то непробиваемой на эмоции и чувства блондинки заблестели от приближающихся слёз. Схватив брюнетку за руку, Эмма начала быстро говорить, — нет, нет, не подумай, я вас не виню. Я на это просто не имею права, ведь сама поступила точно так же. — Шериф отводит взгляд от той, которая подарила когда-то ей право на жизнь. — Я просто не могу привыкнуть к тому, что кто-то обо мне заботится, что кто-то меня любит, что кто-то меня не предаст… после всего того, что я пережила, мне тяжело верить в лучшее. Тяжело разделять твою веру в лучшее и в счастливый конец для всех и каждого. — Эмма вновь посмотрела на мать. — Быть может, если бы ты смогла бы дать мне ещё время... время привыкнуть, перестать бояться худшего и осознать, что у меня теперь есть семья, я смогла бы начать обращаться к тебе, как ты того желаешь. Но.. я не знаю — сколько. Сколько времени мне для этого нужно.

Свон хотела сказать что-то ещё, но тех слов, которые прозвучали, Белоснежке вполне хватило. Нежно коснувшись свободной рукой запястья своей дочери, она слегка улыбнулась, поднялась со своего места и подошла к своему чаду. Присев рядом с ней на соседний стул, Мэри-Маргарет провела большим пальцем по её щеке, вытирая всё-таки скатившуюся одинокую слезинку своего ребёнка.

— Я готова ждать столько, сколько тебе будет нужно. Только не отталкивай меня. — Принцесса ободряюще улыбнулась и, дождавшись, когда уголки губ Эммы тоже приподнимутся, притянула её в свои объятья.

Не отойдя ещё от предательства человека, которого Эмма впустила в душу и позволила себе полюбить, блондинка вернулся в приют, из которого сбежала несколько месяцев назад, желая начать самостоятельную жизнь и больше никогда не возвращаться, не быть привязанной к месту и людям, но то, чего ты обычно больше всего не хочешь, всегда происходит. Возвращение, в казалось бы, уже давно родные стены повлияло на девочку-подростка не очень хорошо. Итак замкнутая и не очень быстро идущая на контакт девочка, замолчала вовсе, не выпуская рюкзак из рук. Никто из воспитателей не знал, что находится в нём и Эмма не позволяла это никому узнать. А хранила там девочка свои личные вещи: покрывало, в котором её нашли — единственная вещь, оставшаяся у неё от родителей, чёрный маркер с блокнотом, чтобы можно было порисовать, когда более заняться было нечем и камера. Камера, где были записаны её счастливые моменты, которые уже никогда не повторятся, где она была не одна, а с подругой и других подруг у неё не будет. Это девочка решила для себя уж слишком твёрдо, не желая более страдать от предательства лучших друзей.

В один из дней, когда блондинка уже всё-таки начала, пусть и неохотно, но разговаривать с персоналом приюта, ей сообщили, что её перевозят. Что появилась женщина, которая желает взять её под опеку, несмотря на то, что она давно не маленькая девочка и детей её возраста обычно не забирают в семьи. Эмму попросили собрать вещи и одеться, потому что им пора выезжать. Девочка хватает и прижимает к себе рюкзак, с большой неохотой застёгивает на ногах босоножки и, подойдя к машине, садится в неё. Отъезжая, она с тоской во взоре провожает знакомый дом и двор, в который, хоть уже и тоскует, но надеется больше не вернуться. Она никогда не питала особой любви к детским приютом, успев повидать не один из них, а намного больше, хотя понимала, что там о ней заботились, ей было что есть и где спать, в чём ходить и её обучали в школе и что если бы она всё это время жила бы на улице, то многого из всего, что было, не имела бы вовсе. Но она хотела другого. Ей не важно было сколько у неё сменной одежды или есть ли цветные карандаши, она хотела лишь любви и заботы. Родительской. Ей просто нужны были люди, которые считали бы её дочерью и любили такой, какая она есть и всё равно, богаты ли они или бедны.

Всю дорого девочка провела в молчании, даже не вслушиваясь в слова провожающей о её новом месте жительства, вся сила духа, имеющаяся в этом худеньком и слабом тельце, покинула её и Эмме, казалось, было всё равно, где теперь будет её дом и как долго она пробудет в нём. Девочка чувствовала себя чемоданом без ручки, который так и будут всю жизнь передавать из рук в руки.

Когда машина остановилась, Эмма, обречённо вздохнув, вышла из салона, прижимая к себе рюкзак и осторожно делает пару шагов, почел чего оглушительно громко хлопает дверью и за этим громким хлопком скрывает одиночный всхлип обречённого на скитания человека, но уже через мгновение в глазах нет и намёка на слёзы, а когда она видит женщину, которая решила взять её в свой дом, то не испытывает ничего, кроме желания сбежать. Прямо сейчас. Нет, она не пугает её и не неприятна Эмме, просто девочке надоело подчиняться взрослым людям, жить по их правилам и не ощущать никакого намёка на любовь с их стороны. Эмма давно решила, что одной ей будет гораздо лучше и проще, но убегать сейчас не лучший вариант. Поэтому девочка стоит на месте, смиренно ожидая, когда провожающая оставит их одних и она сможет убежать. Хоть куда-нибудь.

Когда это наконец-таки происходит и представитель опеки скрывается в своей машине за поворотом и Эмма считает этот момент лучшим для побега, перед её глазами появляется улыбающееся лицо женщины с протянутой открытой ладонью. Она говорит слова приветствия, с неисчезающей доброй улыбкой, а глаза девочки метают искры ярости и злости. Эмма думает, что её снова дурачат и её появлению нисколько не рады, но всё-таки решает отложить побег на время. Она решает дать шанс этой женщине, подтвердить свои слова о радости встречи поступками.

— Здравствуйте, — осторожно произносит девочка, протягивая свою руку и вкладывая маленькую ладошку в большую ладонь.

Риорсон не просто противник, который по силе в хренову тучу раз превосходит меня. Он — грёбаная мозоль, которую даже кислотой не выжечь, и которая в самый неподходящий момент пульсирует болью, заставляя помнить о себе каждую секунду. Самовлюблённый говнюк, добившийся высокой должности и теперь козыряющий ею направо и налево. Но самое ужасное — я не могла винить его. На его месте любой, пожалуй, поступил бы так же. Дочь женщины, что подписала смертный приговор его отцу? Да, вселенная сама подкинула ему идеальную цель для мести. И до меня медленно доходило, что он выбрал для меня более изощрённую участь. Смерть не от быстрого удара. Не от простой расправы. Он хотел ломать меня медленно, методично, заставляя каждый шаг превращаться в ад. Ему не выгодно позволить мне уйти к Малеку быстро. Нет. Он хочет тянуть, выгибать, выворачивать меня изнутри, пока я не сломаюсь сама. Его идеальный сценарий — когда я сама подниму руки и сдамся, сломанная, пустая, раздавленная. А ещё хуже то, что он не просто убийца с ужасающей и редкой печатью. Ксейден Риорсон — это воплощённая угроза, которая умеет молчать так, что от этого хочется сбежать. Один взгляд — и холодный пот струится по спине. Один шаг — и воздух вокруг густеет, становится вязким. И сейчас, под этим взглядом, я буквально чувствую, как моё сердце пытается спрятаться за рёбрами, а лёгкие забывают, как дышать. Но есть то, что я ненавижу сильнее его силы. То, от чего меня выворачивает. Он… привлекает меня. Немного. Слабый, едва заметный ток под кожей. Но достаточно, чтобы разозлить меня сильнее любого удара. Потому что я не имею права так чувствовать. Не здесь. Не сейчас. Не к нему. И я превращаю этот странный жар в ненависть. В ярость. Я могу притворяться, что мне плевать, могу упрямо держать подбородок выше, чем надо, но он видит меня насквозь. Он знает. Он ощущает каждую мою эмоцию, как если бы я выкрикивала их вслух. Он чует слабость, страх, злость — всё. Правда, надеюсь, что то, в чем я сама себе не признаю также скрыто для него. И то, что он не двигает даже бровью, выводит меня из себя ещё сильнее.

Мне не хочется признавать ни себе, ни ему, ни всем, кто уже столпился вокруг, что он прав. Если бы я говорила честно, то сказала бы: я не хотела быть здесь, я не хотела драться, я никогда не мечтала стоять на этом коврике, я мечтала о библиотеке — о пыли, о книгах, о тишине. Я не была рождена для того, чтобы впечатывать кого-то куда-то. Отправив меня сюда, мать ломала мою сущность, создавая кого-то другого, нового. Она избавлялась от той маленькой Вайолет, которую всю жизнь видела перед собой, чтобы сделать её подобием себя – великим всадником с фамилией Сорренгейл, которая не посрамит великий род.

— Поражена до глубины души, что сам командир крыла захотел преподать такой ценный урок, — выдыхаю я, натянуто, почти не чувствуя собственного языка. — Если доживу до завтрашнего дня, то какая благодарность принимается? — Моё тело сводит от напряжения. Оно становится деревянным, будто на меня накинули ледяную цепь, с каждым вздохом затягивающуюся всё сильнее. Но язык — наоборот — живёт своей жизнью, острее, длиннее, чем следует.

Медленный вдох. С каждым мгновением этот миг всё невыносимее и невыносимее. Он играет со мной, как кошка с мышкой и даже не скрывает. Сейчас сделает из меня ещё более слабое звено, унизит перед всем квадрантом и будет доволен своей работой, не иначе. Но я всё ещё могу не сдаваться без боя. Всё ещё могу огрызаться, показывать зубы и стараться выгрызать хоть что-то. Потому что мне нельзя тут умирать. Я не могу не дойти до Молотьбы. Не могу остаться где-то посередине не узнав, что дракон может выбрать меня. Лучше быть испепелённой там, чем вырубленной насмерть здесь. Если бы я хотела сдаться, то могла бы уже много раз пойти на поводу у Даина и посмотреть, чем закончится моё бегство к писцам. Но и страх перед матерью, и внутренне упрямство не дают отступить. Если я уже прошла какую-то часть испытаний и осталась, то вдруг справлюсь и с остальным?

— Кадеты! Приготовиться! — ревёт инструктор. — Никаких запрещённых приёмов! Никаких убийств! Иначе — дисквалификация! Готовы?

Первая мысль в голове – нет. Нет, я не готова! Как я могу быть готова к этому? К тому, чтобы сражаться здесь с ним? Единственное, что заставляет меня ответить положительно – та самая дисквалификация. Мои шансы итак плачевные для того, чтобы дойти до конца, если посмотреть на всю картину здравым взглядом. То, что во мне веры немеренно – это не решение проблемы, на ней далеко не уедешь, к сожалению. Но! Он не в моем отряде, а значит, не может меня убить на глазах у всех без последствий. Это было мне худо бедно, но на руку.

— Да, — выдыхаю. Как приговор. Как вызов. Как плевок ему под ноги.

И в тот же миг моё тело движется само. Рука взмывает вверх, пальцы разжимаются. Кинжал — любимый, родной, метаемый до боли много раз — вырывается из моей ладони и летит. Идеальная траектория. Идеальный угол. Идеальный шанс. На мгновение я вижу только это: блеск стали, рассекающий воздух. На мгновение я верю — да, верю! — что попаду. Что прямо сейчас мужчина, который сводит меня с ума в равной степени страхом и раздражающей, отравляющей привлекательностью, наконец-то поймёт, что я не та, кем он меня считает. Но всё рушится быстрее, чем я моргаю.

Помнится, мне хотелось верить в свою скорость. Что несмотря на отсутсвие мускул и силы, я могу как-то это компенсировать с другой стороны. О, я ошиблась. Помимо того, что Ксейден, помоги мне Зинхал, неимоверно силён, он ещё и не по-человечески быстр. Рывок — короткий, точный. И клинок отлетает, как будто он не кусок железа, способный навредить ему, а какая-то зубочистка. И прежде чем я успеваю выругаться, он уже рядом. Слишком близко. Так близко, что я ощущаю его тепло — и от этого меня трясёт ещё сильнее. Он двигается, будто заранее знает, где будет каждая моя мышца, каждый вдох, каждый нервный тик. Я пытаюсь отступить, хоть как-то сместиться. Сдвинуть это блядский центр тяжести. Да в конце концов, сделать хоть что-то. Но в следующий миг всё ломается. Я даже не понимаю, что вообще произошло, как тело обрушивается вниз. В висках предательски звенит. Сердце скачет, будто пытается вырваться наружу. Серьёзно?! И пока я распласталась на этом уродском мате, Ксейден возвышается надо мной непристойно спокойный. Смотрит на меня, как будто знал, что это произойдёт. Словно именно этого и ждал. И, Малек, забери мою душу,  я ненавижу его. Ненавижу за то, что он сильнее. Ненавижу за то, что он делает это со мной. Ненавижу себя за то, что, даже сейчас он вызывает во мне что-то, чего я не хочу чувствовать ни к кому, а уж тем более к нему. И на этой силе своей ненависти, как можно быстрее вскакиваю на ноги, достаю следующий кинжал и встаю в стойку. Мой ход был провальным. Теперь его очередь. И как бы она не была ещё сокрушительней для меня, чем его ответ на мой выпад.

Все мои чувства накалены до предела. Все органы чувств словно включились разом, чтобы постараться отвоевать хоть свою крошечную победу в том или ином захвате или ударе. Мне нельзя оставаться просто мешком, который могут избивать и кидать то туда, то сюда. Пусть выносят прямиком в квадрант целителей, но я не уйду отсюда без доказательств, что чего-то стою!

Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.

В Басгиате я чувствовала себя чужой. Отрезана от грифона, отрезана от жизни, от привычного мира — только лишь пустые и холодные коридоры, колючие, недоверчивые взгляды других всадников и атмосфера такая гнетущая, что еще чуть-чуть — и повесишься. Мы, летуны, держались особняком, старались лишний раз не высовываться и делали все возможное, чтобы хоть как-то интегрироваться в это общество. Внутренний голос активно этому протестовал, но кто я такая, чтобы спорить? К тому же, как никак, у дорогих наваррцев наконец-то открылись глаза на происходящее вокруг, они поняли, кто настоящий враг и поняли, что с нами лучше всего союзничать.

Еще бы общаться научились, а не губы поджимать при малейшем пересечении взглядов.

Хотя, ладно уж, я ведь тоже хороша. Фыркаю то и дело, лезу с язвительными комментариями в любой удобный момент... ладно, мой отряд к этому привык, а вот нежные басгиатцы... и вроде бы не мое совершенно дело, но не будь я Катрионой Корделла, если лишний раз промолчу. Да и попросту не смогу.

Несмотря на всеобщую атмосферу недружелюбности и легкого неприятия, было все же здесь одно место, которое мне нравилось и где я стремилась проводить практически все свободное время. Место, где я могла быть собой, место, где мое тело выпрямлялось в тонкую струну и трепетало в радостном предвкушении. Этим местом был тренировочный зал. Там я пропадала, растворялась и вновь обретала себя. Там я танцевала, с легкостью и изяществом переступая в боевых па. Там я была поистине всемогуща, потому что никто не мог сравниться со мной в этом боевом искусстве.

Кроме Риорсона, разумеется, но тут мы с ним не пересекались.

Мое тело расслабляется, наливаясь силой и отстраненной уверенностью в себе. Я соскальзываю с места, медленно продвигаясь вперед, направляясь к моему противнику. К тому, кто по глупости осмелился бросить мне вызов. Все мысли вмиг исчезают из головы, растворяются и пропадают в мягком кружении танца. Душа дрожит и бьется в такт ровному дыханию. Ритмы тела замирают, а когда мир воскресает вновь, то он он уже совершенно другой. Движения набирают силу, бьются в пальцах, в плавных и грациозных поворотах, в наклоне головы. Каждое мое движение — гимн красоте и отточенности военного искусства. Атаки быстрые, отрезвляющие, словно порывы ураганного ветра. Все вокруг испарилось, а место стало словно заколдованным. Исчезла воля, исчезли жизнь и смерть, победа вдруг словно превратилась для меня в надуманное абстрактное понятие. Все, что осталось — это искусство. Чистое, прозначное искусство, искусство воина и ведения боя. Восприятие сужается до метания моего противника, остальное уже не имеет значения. Я убыстряю темп, превращаясь в убийственный вихрь. Рывок — и мои и без того молниеносные атаки становятся еще быстрее, еще жестче. Словно мой оппонент задел мою гордость.

Удар. Блок. Ееще удар. Вспышка — и вот мой противник уже опрокинут на лопатки, а я коленом упираюсь в его грудь. Он хорош, но недостаточно, еще учиться и учитться. Впрочем, я никогда не откажу в помощи своим братьям и сестрам по отряду, в особенности если они хорошо попросят.

На моих губах появляется что-то вроде улыбки, я поднимаюсь и подаю своему партнеру руку, как вдруг спиной чувствую чей-то взгляд. Странно, я думала, что в это время суток мы будем тут одни, и уж никак не ожидала увидеть тут кого-то еще. Медленно поворачиваю голову, но не до конца, замирая в профиль. Грудь вздымается спокойно и ровно, будто я не прыгала тут, как сумасшедшая, а просто валялась на матах. Но заметив этого нарушителя спокойствия я приподнимаю бровь и поворачиваюсь уже полностью, неспешно убирая кинжал в ножны.

Даин Аэтос. Секция пламени, Четвертое крыло. Интересно, что он тут забыл?

Коротко киваю своему партнеру, без слов намекая на то, что сегодняшнаяя тренировка окончена. Он устало вздыхает и мигом удаляется, потирая челюсть, а я тем временем направляюсь ко всаднику, гордо подняв голову и расправив плечи. Да, я привыкла кусать первой, чтобы меня не укусили в ответ, ничего не могу с собой поделать.

— Мимо проходил? — поравнявшись, усмехаюсь я, бесстыдно его разглядывая, — хочешь составить компанию? — киваю в сторону матов, а в глазах моих загорается недобрая искра, — или боишься? — кажется, или я сама нарываюсь на неприятности? Слишком уж самоуверенная, слишком гордая, в моей голове не возникло и мысли, что я могу проиграть.

Нет. Точно не сегодня.

Это был её первый выход в город без надсмотрщика. Будто ребёнок, который, наконец, вырвался из-под опеки сердобольных родителей и смог выйти за ворота дома в огромный, опасный мир, где его ждали друзья. Но у Ану не было друзей. Она даже толком не знала, куда хочет пойти и чем заняться, просто брела по Восточному Обручу, как называли его местные, разглядывая игорные дома и прохожих, пока ей самой не стало противно от их беззаботного веселья.
Погода Кеттердама оставляла желать лучшего. Ану не понимала, как местные вообще уживаются в этом неуютном, вечно влажном, климате; как с такой стойкостью переносят переменчивый, холодный ветер, вечно смердящий рыбой и гниющими моллюсками. Брезгливо сморщив нос, девушка вздрогнула и поплотнее закуталась в плащ, любезно одолженный ей служанкой Дриссена. По правде говоря, эта женщина была просто доброй феей для шуханки. Все эти месяцы она помогала пленнице своего хозяина как только могла, и порой Ану посещала мысль, что без поддержки пожилой керчийки она бы просто лишилась рассудка. Помимо оказания посильной медицинской помощи, в свободное время старушка Ирэн развлекала её историями своей жизни и расспросами о судьбе самой Шу. Сетовала на несправедливость Святых и уверяла, что мир не без добрых людей и однажды всё обязательно наладится. Но, пока, она была единственным, помимо мамы, человеком, с искренней добротой отнесшейся к сероглазой.
Сегодняшний день не стал исключением. Мотивируя свою просьбу нехваткой рук и времени, женщина уговорила торговца отпустить Ану одну в город за некоторыми продуктами. Хозяин, конечно, долго упирался, но в итоге неохотно одобрил прошение, с явной угрозой в голосе напомнив шуханке, что с ней будет, если она попытается сбежать. Ирэн же, в свою очередь, отвела её в сторону и вручила плащ, так как тёплых вещей у девушки, естественно, не было. Она озвучила ей список покупок, а затем заговорщеским шепотом сообщила, что в кармане лежит небольшая сумма, на которую Ану может купить себе что-то, что порадует её в этот особенный день.
Это был день её девятнадцатого дня рождения, но девушка не испытывала радости по этому поводу. Пережив пытки своих соотечественников и керчийского купца, она чувствовала себя не более живой, чем выпотрошенная рыба на прилавке рыночного торговца. Пустая, искалеченная. Ненавидящая всех вокруг и себя саму за то, какой она стала.
Погрузившись в свои мысли, она свернула в какой-то неприметный переулок, уходя всё дальше от шумных, но, кажущихся безопасными, улиц. Ухоженные особняки стали попадаться всё реже, на смену им заступили, видавшие лучшие дни, покосившиеся лачуги, замызганные бары и таверны. Время от времени из них, еле держась на ногах, выходили пьянчуги, более трезвые свистели и бросали ей в след неприличные предложения. Ану лишь презрительно усмехалась и закатывала глаза, неожиданно для самой себя осознав, что не испытывает страха. В последнее время она вообще практически перестала испытывать какие-либо эмоции. Но вместе с этим осознанием пришло и другое – она явно не прочь выпить. До сих пор девушка никогда в жизни не пробовала алкоголь, но слышала, что он помогает забыть на время обо всех беспокойствах и, глядя на этих мужчин, Шу подумала, что временное беспамятство — это именно то, что могло бы её порадовать. Конечно, вряд ли старушка Ирэн желала для неё именно такого подарка, но, заткнув голос совести поглубже, шуханка твёрдым шагом направилась к самому приличному с виду зданию, которым оказался постоялый двор «Изворотливая нимфа».
Внутри пахло алкоголем и табачным дымом. На удивление Ану, зал был чистым и в какой-то мере даже ухоженным. Это наводило на мысль, что, в отличии от увиденного девушкой по пути сюда, местный хозяин, или хозяйка, достаточно много времени и средств выделяют на поддержание своего предприятия в подобающем состоянии. Мельком оглядев немногочисленных посетителей, брюнетка подошла к бару и заказала порцию самого крепкого напитка из тех, что у них были. Пока человек за стойкой перебирал свои запасы, негромко позвякивая бутылками, Ану снова, более пристально оглядела зал, размышляя, в какое окружение она попала. Мысли щекотала искорка любопытства: был ли здесь кто-то, обладающий такими же способностями, как и она? И, если да, то узнала бы она об этом? Почувствовала бы каким-то сверхчеловеческим радаром? Или магия гришей фокусировалась только на конкретной способности и не позволяла «уловить» родственную энергию, даже если бы такой человек сейчас дышал Ану в затылок? В считанные мгновения интерес сменился горечью и досадой: Шу так мало знала о силе, что жила в ней, и которая, возможно, могла бы кардинально изменить её жизнь. Спасти её.
Тяжело вздохнув, девушка оставила на стойке пару монет, взяла свой стакан и отправилась за ближайший свободный столик, уже практически присаживаясь на стул, когда до неё донесся обрывок тихого разговора двух мужчин, сидящих по соседству.
— Соберите. Я предоставлю материал…
Бандиты? Или это разговор простого ремесленника и человека, который хочет что-то у него заказать? Ану не знала, какой из вариантов верный, вот только «ремесленник» не особо охотно шел на предлагаемые условия…
План в голове Шу появился мгновенно, перехватывая дыхание и сбивая с ног, словно взрыв бомбы. Сердце заколотилось и она пару секунд неотрывно смотрела на мужчин, часто дыша и пытаясь справится с волнением, а затем уверенным шагом подошла к ним вплотную.
— В чём бы Вы ни нуждались, я сделаю это за ту же сумму, – внутри девушка вся дрожала, но голос звучал твёрдо и даже несколько дерзко. – Чертёж плюс сборка. Материал – Ваш, но оплата при получении готового изделия. Так никто из нас практически ничем не рискует. Что скажете?
Это был один шанс на миллион. Оба мужчины выглядели достаточно подозрительно, как, впрочем, большинство в этом чертовом городе. Она была достаточно образована, чтобы разобраться с механизмами средней сложности, но они об этом не знали. Перед ними стояла просто молодая шуханка, с чего бы им вдруг вообще заговаривать с ней? Но призрачная надежда, дразнящая, хоть и не дающая никаких гарантий, билась в мозгу набатом, и Ану ухватилась за неё, как за соломинку. В конце концов, они могут просто прогнать её. Но если ей всё же повезёт, деньги, полученные от этого незнакомца, могут стать её пропуском в по-настоящему свободную жизнь.

Сколько Клэри себя помнила, для неё всегда белый цвет был цветом праздника и счастья, но никак не горечи потери. Этот день, день, когда Лайтвуды хоронили младшего члена семьи, рыжая запомнит ещё на очень долгое время, если не на всю жизнь. С самого утра, а если быть до конца честными, то с момента, когда обездвиженное и бездыханное тело Макса было найдено, все знакомые Клэри нефилимы погрузились в скорбь, закрылись в своей беде, не пропуская в неё рыжую. И Фрэй, конечно же, могла бы обидеться или недовольно повести носом, хмурясь, но девушка отчего-то знала и чувствовала эту боль, как свою. Облачаясь в платье, которое Клэри не любила и всегда отдавала предпочтение брюкам, белого цвета, девушка вспоминала мальчика, глаза которого так горели жизнью. Она не сразу понимает, что по её щеке скатывается одинокая солёная слеза, впитываясь в кожу где-то в районе подбородка. Девушка прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ей пора покинуть эту комнату и присоединиться к похоронной процессии, где она чувствует себя лишней. Клэри определённо был по душе младший Лайтвуд и она обещала Максу ещё не раз почитать с ним мангу. Сейчас она корила себя за то, что только обещала это сделать, а не делала, вечно находя какие-то оправдания её занятости «взрослыми делами». Фрэй обнимает себя за плечи холодными ладонями, вздрагивая от такого контраста температуры: верхняя часть рук горела, а пальцы были ледяными; и открывает глаза. Закусывает внутреннюю сторону щеки и, поправив рыжие локоны, покрывающие её плечи, словно шаль, выходит из комнаты, направляясь в комнату, занимаемую Изабель.

Черноволосой Лайтвуд тоже досталось от неизвестного убийцы Макса и все надеялись, что как только Иззи придёт в себя, то она сможет назвать имя этого смельчака, но обладательница хлыста забыла всё, что было связано со смертью её младшего брата и нападением на неё саму. Удачно для убийцы, но на самом деле — удачно для неё. Ведь помни она его лицо, семья Лайтвудов хоронила бы сейчас не одного ребёнка, а сразу двух.

Клэри обнаруживает девушку, одетую в белый наряд и сидящую на кровати с опущенной в пол головой. Рыжей едва удаётся подавить стон боли, готовый сорваться с её губ от этого зрелища, заставляя себя медленно подойти к Иззи и присесть рядом с ней, осторожно накрыв своею рукой её кисть, скрыв под ладонью глаз — руну ясновидения. Изабель в ответ лишь слегка сжимает пальцы девушки и поднимается, безмолвно говоря, что пора идти. Фрэй не спорит. Она выходит вместе с Лайтвуд из комнаты, а следом и из дома их подруги детства, но её оттесняет Алек и Джейс, появившиеся рядом с брюнеткой по обе стороны. Клэри сглатывает колкие слова, готовые сорваться с её уст, отступая. Рыжая должна была убраться из Алеканте так же, как и появилась, ещё прошлым днём, но ей позволили остаться из-за Изабель, которая мёртвой хваткой цеплялась за неё, не желая отпускать, и сейчас, когда Иззи была нужна её поддержка, братья бесцеремонно отстранили Фрэй от неё.

Клэри шла следом за Латвудами до самого кладбища, но как только они дошли до места, где должны были захоронить Макса, девушка замедлилась, пропуская вперёд себя членов дружественной семьи скорбевших, в том числе и Себастьяна. Все, кто участвовал в этой процессии, были сосредоточены и погружены внутрь себя, будто что-то анализируя или вспоминая. Наверное, скорее всего, их головы были заняты воспоминаниями, связанными с упокоившимся. Фрэй тоже окунается в свои, вспоминая первую встречу с младшим Лайтвудом. Она невольно вспоминает своё мысленное тогда сравнение Макса с Саймоном и опускает взгляд в землю, ощущая, как что-то невидимое сдавливает её грудь и не позволяет спокойно дышать. Спустя несколько минут, она понимает, что вот так вот ощущается скорбь и не запрещает себе безмолвно плакать, стоя в стороне от семьи, но при этом находясь ближе всех. Мысленно.

Клэри осторожно и медленно вытирает ладонями свои влажные щёки, а после их высушивает об юбку платье, прежде чем сделать неуверенный шаг вперёд и положить руку налопатку парню, первому стоящему к ней. Им оказался Себастьян — нефилим её возраста, незнакомый, но узнаваемый одновременно. Фрэй ещё не разобралась с теми противоречивыми чувствами, которые наполняли её душу всякий раз, когда они встречались. Но почему-то считала, что этим вечером поддержка нужна и ему. Что-то в глазах парня, которые сегодня она видела лишь мельком, давало ей понять, что ему знакомо чувство потери. Он чуть поворачивается, а рука рыжей съезжает с его лопатки ниже. Клэри встречается взглядом своих изумрудных глаз, подернутой пеленой слёз, с его почти что чёрными. И, вместе с разрывом зрительного контакта, разрывает и телесный, отрывая ладонь от спины. Она делает несколько шагов вперёд, останавливаясь за спиной Джейса. Её брат по крови сегодня хоронит названного брата, мальчишку, которого знал с его рождения. Фрэй интуитивно ощущает его боль, злость и желание отмщения, и эти чувства накрывают рыжую с головой, когда та, забывая недавние обидные слова брата, кладёт руку ему на плечо, чуть сжимая, потому что Джонатан не реагирует сразу на сестру. Клэри думает, что брат взорвётся, когда видит его глаза, в которых стоят слёзы и плескается жуткая злость, скинет её руку со своей и даже скажет ей что-то неприятное и больное. Но Джейс удивляет её, когда накрывает маленькую ладошку своей, большой, а его губы шепчут едва слышимое «спасибо». Девушка только кивает головой, переводя свой взгляд с брата на Алека, который после возложения цветов поддерживает Изабель под руку, а следом на старших Лайтвудов, постаревших за несколько дней лет на десять. Она тяжело вздыхает и становится ещё ближе к Джейсу, продолжая держать свою руку в плене его. Ей даже кажется, что с её появлением блондин чуть-чуть успокоился, если это слово вообще уместно в данной ситуации. Она даже чуть поддаётся в сторону брата, прикрывая глаза и легко касаясь губами костяшек его левой руки, всё ещё накрывающей её. Джейс, кажется, не замечает этого действия со стороны сестры или же списывает её касание на касание ветра, а, может быть, вообще на то, что ему мерещится такая ласка от девушки, которую он недавно унижал. В любом случае парень остаётся непоколебимым и приходит в движение, лишь замечая, как цветы на могиле брата тлеют. Фрэй это тоже видит, отрывается от брата, сразу ощущая холод вокруг себя, и поддаётся чуть вперёд, вглядываясь. Все присутствующие так же сосредотачивают своё внимание на горке пепла, оставшегося на месте цветов. Кажется, Мариза начинает громко плакать и Джейс, извинившись взглядом перед сестрой, оставляет ту одну, подходя к приёмной матери. Клэри понимает брата и лишь отступает назад, лишённая поддержки единственного родного человека из всех. Она, будто что-то чувствуя, поворачивается назад, замечая удаляющийся от могилы Макса силуэт стройного и высокого парня. Ей не нужно долго думать, чтобы понять, что это Себастьян. Понимая, что тут она вряд ли может помочь, Фрэй разворачивается, покидая это место, ещё раз кинув взгляд на маленький холмик на лёгкой возвышенности.

— Здравствуй и прощай, Максвелл Лайтвуд, — тихо шепчут её губы, прежде чем она начинает уходить, утирая ладонью скатившуюся по щеке слезу. Клэри прикрывает глаза на несколько секунд, не переставая идти, и открывает, смаргивая вновь появившиеся слёзы.

— Себастьян, постой. — Когда они уже отошли на достаточно расстояние от могилы и остальных, чтобы её громкий голос не побеспокоил скорбевших, Фрэй окликает парня, всё ещё идущего вперёд, пряча руки в карманы белых брюк. — Остановись, пожалуйста. Я за тобой не успеваю и легко могу заблудиться и не найти одна дорогу домой. — Второй заход с просьбой остановиться действует, и парень замирает, всё так же продолжая стоять к девушке спиной. — Спасибо, — поравнявшись с ним и стоя с левой от него стороны, благодарит Клэри. — Ты куда так спешишь, а? — Она пытается заглянуть в глаза парня, но тот лишь начинает движение вновь, не так быстро, чтобы девушка вновь не отстала, но достаточно, чтобы не смогла обогнать. — Ну, серьёзно, — Фрэй не остаётся ничего, как тоже двинуться с места, — что случилось? Почему ты ушёл?

[indent]Порой то, чего мы желаем более всего — убивает нас, разъедая изнутри то, что ещё можно было спасти, поступи иначе. Как сложно отказаться от мысли, что ещё вчера мир был другим, более понятным, более правильным, более… предпочтительным, а уже сегодня, весь этот мир покатился по наклонной, прожигая сердце, наполняя душу смогом несбывшихся надежд. И остался лишь пепел. Хуже, чем ничего. Напоминание о том, что уже ничто не будет как прежде. И ты тешишь себя иллюзией, что из оставшихся опилок и угля возродится надежда, словно феникс, и принесёт столь желанное счастье.

[indent]Элейн грезила об их старом доме. Не о том, где они жили с матерью до её смерти, о том, где они выживали последние годы. Дом этот ужасен, но только сейчас девушка начинала понимать, что он был гораздо теплее и роднее, чем она о нём думала ранее. По-своему, Элейн любила это место, пытаясь привнести частичку привычного ей прошлого. Ту, которую средняя из сестёр несёт с собой по сию пору — прекрасные сады, приносящие её душе столь желанный покой. Её крепость, в которой Элейн Арчерон — госпожа и хозяйка, истинная леди, которой та и должна быть. Должна ли?

[indent]Иногда она скучала по теплу, исходившему от тел спящих рядом с нею сестёр. Скучала по дням, когда могла наслаждаться одиночеством в саду. Скучала по времени, когда её горе не было столь велико, как велико сейчас. Утрата матери, их семейного статуса, смерть отца ударили по Элейн не так сильно, как послевкусие ситуации с Грейсеном и Котлом. Её лишили выбора. Лишили жизни, которой та желала. Жизни, которой она достойна по статусу. Жизнь, в которой ни Несте, ни Фэйре не нужно её больше защищать ни от кого и ничего. Жизни, где она счастливо живёт своей смертной жизнью. Всё это ныне попросту невозможно.

[indent]Элейн всё ещё несла в своём сердце личную потерю, когда оказались разрушены её девичьи мечты. Добрая и мягкая, но на деле гораздо более бесчувственная к своему окружению, нежели другие её сёстры. Раньше она этого стыдилась, скрываясь за спиной Несты, позволяя защищать созданный даже не ею образ. Матушка всегда наряжала Элейн, словно куклу, вкладывала силы в её внешнюю красоту, а отец считал её своей принцессой. Для них она всегда оставалась особенной, самой красивой и, как поговаривали их друзья и соседи, самой красивой из трёх сестёр, не говоря уже о том, что и в деревне, где они жили после расплаты по долгам, где Элейн была первой красавицей. А что сейчас? Сейчас её это раздражает. Раздражает то, как над ней трясутся. Как пытаются подобрать осторожные слова, словно ключ к дверному замку, когда Элейн в очередной раз закрывается у себя в комнате, не ест или не спит. Её бесит озабоченность Несты и в глубине души она завидует счастью Фэйры. И злится на саму себя, на то, что для своего спасения она не сделала ничего. Злится на изменения, над которыми она не властна. Злится на Котёл, забравшись её смертность и давший не просто бессмертие, а настоящее безумие, которое невозможно контролировать. То, что она видела или видит, очень часто кажется слишком реальным, того и гляди, протянешь руку и окажешься там, где тебя быть не должно. Страх… Элейн боялась своих сил, боялась, что из-за них она потеряет всё, что имела. Боялась, что вечность изменит её, однако… Элейн всё ещё Элейн. Только теперь она не могла смотреть на себя в зеркало — слишком идеальна, слишком прекрасна, слишком. Это всё было слишком. Не только для неё настоящей, но и для неё прежней. Окунувшись в Бездну, Элейн считала, что коснулась самой Пустоты, что была в ней всегда. Встретилась лицом к лицу со своим самым главным страхом, своей слабостью, своей неспособностью взять судьбу в свои руки, своим предпочтением плыть по течению, ожидая, что однажды она проснётся и случившееся окажется всего лишь очередным кошмаром.
[indent]Этим утром Элейн вновь проснулась в холодном поту. Тот же сон, что и последние месяцы. Всё тот же холод и пустота. Ощущение страха под самой кожей, заставляющее покрываться кожу испариной. Молчание, будто ей перекрыли кислород. Удушье, как при погружении в Котёл. Оцепенение от осознания, что она одна и никто не придёт. Понимание того, что никто и никогда не осознает в полной мере, что же с нею случилось. И чего она опасается больше всего.

[indent]Все утренние процедуры слились в одно непонятное размытое пятно. Окружающий мир казался всего лишь иллюзией, которая вот-вот развеется, оставляя ей Ничто. Морозный ветер казалось, кусал ей кожу на щеках всякий раз, стоило поставить лицо навстречу. Он будто предупреждал о том, что не стоит с ним бороться, рычал, как дикий волк, заставляя идти вместе с ним, а не пытаться всё делать вопреки. Веларис — красивый город, но такой холодный и такой далёкий от того представления о прекрасном и тёплом месте, которое она представляла себе вечерами, ещё в те дни, когда была человеком. Смертной.

[indent]«Солнце. Много солнца. Много света. Тепло лучей, обнимающих её лицо и плечи, шепчущие о том, что она самый прекрасный цветок в этом саду. Не жалость. Не необходимость. Маленький каприз… Не потому, что это кем-то решено, а потому, что так решило сердце…»

[indent]Из задумчивости её вывели разговоры в гостинной, где сейчас собрался весь их приближенный двор. Фэйра называла его «двором мечты». Это определение до сих пор вызывало едва заметную улыбку на лице Элейн. Она считала это милым. Фэйра заслужила эту жизнь, больше, чем кто-либо из них. Ни Неста, ни сама Элейн, они не сделали ничего, чтобы стать частью этой семьи, кроме того, что им просто посчастливилось быть сёстрами возлюбленной правителя Ночного Двора. Если бы не это обстоятельство, быть может, всё могло статься иначе?

[indent]Элейн смотрела, как обмениваются подарками на Солнцестояние фэйцы и сама с большим удовольствием принимала в этом участие. Было в этом нечто привычное и правильное, нормальное и понятное. Она получала удовольствие просто от самого процесса. И не менее приятным был тот факт, что даже Неста пришла, несмотря на настойчивое желание побыть одной. Однако, ни одна из сестёр не занимала мысли Элейн, которая тайком поглядывала в сторону Азриэля, чувствуя, как внутри разливается ощущение теплоты, когда он принимает её подарок и удивляется, находя в нём порошок от головной боли. Надежда. Робкая. Тихая. Она нервно теребит подол платья, когда Азриэль смотрит на неё. Ждёт, выжидая, когда он сделает первый шаг. Иногда девочкам очень тяжело отойти от своего образа принцесс, к которым должны подойти первыми. И Элейн сама того не замечая, как по букве книжке этикета благородной леди, ждала от иллирийца первого шага. Всё, как в тумане, будто происходящее ещё более нереально, чем их действительность. У него приятный смех. Он ей правда нравится, но всякий раз, когда она пытается проявить больше симпатии, ей сердце неприятно колет, а лёгкие будто сдавливает, словно кто-то или что-то пытается напомнить о силе, что многократно сильнее её желаний, даже её существования. В конце концов, это чувство вынуждает Элейн покинуть гостинную.

[indent]Ночной Веларис действительно красив. Но только ночью, когда в небе сияют мириады звёзд. Жаль, что их свет и количество не вызывает в ней столько восторга, сколь одно единственное солнце. Именно солнце разгоняло тьму в её сердце, заполняя бесконечную пустоту своим светом. Двери в оранжерею Дома Ветров были открыты, но внутри по прежнему сохранялась комфортная температура. Элейн сидела на лавочке возле розовых кустов, оглаживая пальцами ещё нераскрывшиеся бутоны. В мире людей они бы ещё спали, но здесь в Притиании, цветы могли цвести круглый год, что бесконечно радовало её душу.
[indent]«По весне высажу здесь ирисы.» — с улыбкой подумала Элейн.

[indent]Она убрала руку от бутонов, но случайно задела подушечкой указательного пальца острый шип. Капля алой крови упала на её воздушное платье нежно лилового цвета. Элейн замерла. Время для неё будто остановилось. Оцепенение сковало её тело, словно та облачилась в ледяную тюрьму.

[indent] «Глаза чёрные, как безлунная ночь. Волосы белые, как заснеженные пики гор. Холодный, как сама смерть. Нет души, нет жизни... »

Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливавшийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.

Мне, Йеннифер из Венгерберга, на Скеллиге были не рады.

Дело даже не во вздорном характере чародейки, и даже не в том, что накануне я уничтожила всю рощу жриц Фрейи – просто здесь не любили чародеев. По умолчанию. Были свои какие-то принципы, вероятно, а может моя слава бежала вперед всей планеты и размахивала руками, кто знает?
Но и я, Йен, конечно, не подарочек.

Сначала вся эта история с маской, потом роща, ну а потом… джинн. Да, едва заслышав о некоем чародее, чей корабль потерпел здесь крушение, в голове моей сам собой образовался идеальный план. Большую часть своей жизни я мучилась в сомнениях: было ли то, что связывало меня и ведьмака судьбой, или же обычной шуткой джинна. А что, если попробовать отменить это заклинание и посмотреть, что произойдет?

Авантюра опасная, само собой, но когда вообще я обращала на это внимание?

К счастью, Геральт меня послушал и отказать не смог, пришел в эту таверну сразу после наших приключения в роще Фрейи. Посетители то и дело кидали на меня, чародейку недовольные взгляды, пока я сидела за столом в одиночестве, да перешептывались за моей спиной. Я их не боялась, но периодически топала ногой, в нетерпении надеясь, что все это закончится как можно скорее.

— Геральт, — с облегчением выдохнула я, едва лишь ведьмак оказался за моим столом, — я рада, что ты согласился помочь мне, — теперь нужно как можно аккуратнее все объяснить, ведь я не привыкла делиться с кем-то своими планами.

Даже с Геральтом.

— В одной из книг в императорской библиотеке я нашла информацию о некоем чародее, специализирующемся на джиннах, — начала я свой рассказ, — и он умудрился внезапно пропасть как раз где-то здесь, на Скеллиге. Самое интересное то, что в подчинении у Амоса, именно так звали этого чародея, как раз находился джинн. Мне необходимо подчинить его, заполучить силу, которая поможет нам в поисках Цири… и не только, — уклончиво объяснила я, — последний раз его видели на острове Хиндерсфьяль, а после его отплытия разыгралась чудовищная буря. Его разбитый корабль находится здесь, неподалеку. Я бы, конечно, могла сделать все сама, но твоя помощь мне бы очень пригодилась… — безусловно.

Геральт, наверное, уже привык к выходкам эксцентричной чародейки, пахнущей сиренью и крыжовником, носящей лишь белое и черное и предпочитающей карминовую помаду всем остальным. Он всегда был готов помочь, всегда был рядом в нужный момент, но чувствовал ли он то же, что и я сама? Сомневался ли? Что он думал, когда загадывал свое последнее желание?

Слишком сложно.
Я закрыла глаза, полностью игнорируя перешептывания за соседним столом. Тогда, в роще, я взяла всю вину на себя, чтобы Геральт и дальше мог беспрепятственно путешествовать по Скеллиге. Это был не альтруизм и не какая-то там скрытая корысть, просто мне не хотелось мешать ведьмаку и..

Наверное, мне все же не было безразлично.

Независимо от его решения, я точно отправлюсь сегодня в путь: сразу за порогом меня ждет зачарованная лодка, с помощью которой можно найти обломки корабля. Правда, придется нырять, но наверняка я что-нибудь придумаю.

Пример вашей игры

Тишина здесь пахнет медом и воском. И еще — страхом, но этот запах тоньше, он въедается в шторы, в складки балдахина, в подушечки моих пальцев, когда я перебираю кружевные воротнички королевы. Каждое утро одно и то же: вода в медном тазу должна быть ровно такой, чтобы зеркало над умывальником чуть запотевало, но не затуманивалось совсем. Королева не выносит нечеткости.

Сначала я думала, что сойду с ума от этого безмолвия. От необходимости ступать так, будто я не иду, а стелюсь по паркету тенью. Дома, в той семье, которую я ведва помнила, мы грохотали сапогами, хлопали дверьми, мать кричала на нас с крыльца, и ее голос разносился над огородом, спугивая ворон. Здесь же любой звук — преступление. Даже мое дыхание казалось мне слишком громким, слишком живым для этих склепов.

Я ненавидела их всех. Лощеных фрейлин, которые смотрели сквозь меня, словно я была частью сервиза. Дворецкого, который отдавал распоряжения, глядя в точку у меня над бровью. И ее, конечно. Ее величество. Сначала я ненавидела ее больше всех. За то, как она позволяет подавать себе чулки, за этот отсутствующий взгляд в окно, за то, что она никогда не говорила «спасибо».

Но ненависть — непозволительная роскошь для прислуги. Она жжет, оставляет следы. А я должна быть невидимой.

(Ирония в том, что дар мой расцвел именно в этой душащей тишине. Не в шумном доме, где мысли постоянно разбегались, как тараканы от света, а здесь, под стеклянным колпаком дворцового этикета.)

Помню тот вечер. Королева металась по опочивальне, кусая губы, ломая пальцы. До бала оставался час, а известия с границы приходили одно хуже другого. Она старалась не плакать. Видят Святые, она старалась. Но я видела — не глазами даже, а кожей, затылком — как вибрирует воздух вокруг нее. Как от нее, словно от раскаленного камня, расходятся волны отчаяния.

— Ваше величество, жемчуг, — сказала я, протягивая колье.

Она обернулась. И в этот момент одна-единственная капля, сорвавшись с ее ресниц, упала на тыльную сторону моей ладони.

Горячая. Соленая. Живая.

Я замерла. Потому что в следующее мгновение я ее почувствовала. Не представила, не додумала — а именно ощутила физически всю тяжесть короны, весь этот ледяной ужас за судьбу мужа, эту щемящую тоску по сыну, который сейчас где-то там, под пулями. Чужая боль вошла в меня, пульсируя в такт ее сердцу. Жемчуг покатился по ковру, а я стояла, пригвожденная к месту ее отчаянием, и не могла пошевелиться.

— Что с тобой? — спросила она сухо. Слезы исчезли, лицо вновь стало маской. И боль ушла. Отрезало. Будто захлопнули дверь.

— Простите, ваше величество, — выдохнула я, бросаясь собирать украшение, — пальцы не слушаются.

Она не поверила. Я видела это по едва заметной складочке у губ. С этого дня она стала смотреть на меня иначе. Пристальнее. Изучающе.

А я начала бояться себя. Раньше я просто злилась, уставала, мечтала сбежать. Теперь же мир расщепился. Я стала замечать то, чего не замечала раньше. Полог ненависти, которым я укутывалась от чужих людей, истончился, и сквозь него хлынуло все.

Стоило мне задержаться в коридоре, где горничные перешептывались о старшем поваре, и меня накрывало волной их обиды, пополам с завистью к его власти. Проходя мимо караулки, я вздрагивала от грубой, животной силы гвардейцев — она била в спину, как сквозняк из подвала. Хуже всего была церковь. Чужие молитвы впивались в виски тысячей игл — кто просил о богатстве, кто о смерти соперника, и вся эта грязь мешалась с ладаном, отравляя воздух.

Я стала запираться в своей комнате по ночам. Забивалась в угол, обхватывала голову руками и пыталась не слышать. Но стены дворца были тонкими, как бумага. Я слышала храп старшей фрейлины и тут же чувствовала, как ей душно под периной. Слышала, как плачет во сне судомойка, и меня разрывала тоска по дому, который был не моим.

Я перестала быть Женей. Я стала вместилищем для чужих жизней.

Отчаяние — плохой советчик, но хороший учитель.

Именно на дне, когда мне казалось, что я рассыплюсь на осколки от этого калейдоскопа эмоций, я научилась дышать. Нет, не так. Я научилась закрываться. Ставить внутри себя невидимые ставни, задвигать тяжелые засовы.

Впускать только то, что выберу сама.

Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь тонула и вдруг обнаружила, что умею плавать. Я перестала быть жертвой их чувств. Я стала их наблюдателем. И впервые за долгое время я подняла глаза на королеву не как служанка, которой нужно подать платье, а как свидетель.

Она сидела у окна в серый, дождливый полдень, и в комнате было так тихо, что я слышала, как потрескивает фитиль свечи. Я подавала ей чай. И вдруг — сама не знаю, зачем — я позволила себе прикоснуться к ее настроению. Осторожно, кончиками чувств, как пробуют воду пальцем ноги, прежде чем нырнуть.

И вместо ожидаемой ледяной стены или высокомерной пустоты я наткнулась на… усталость. Такую вселенскую, выматывающую усталость, что у меня подкосились колени. Под ней, глубже, клубился страх за сына — живой, пульсирующий ком, и еще глубже, на самом донышке, теплилось крошечное, забытое всеми одиночество. Одиночество женщины, которой не с кем словом перемолвиться, кроме как с туповатой служанкой, подающей чай.

Вот оно что. Мы были с ней зеркальны. Она — узница короны, я — узница своего положения. И обе — в плену собственных даров. Только ее дар — быть символом — вознес ее на трон, а мой — чувствовать — заточил меня в каморке.

Я поставила чашку на столик. Медленно, стараясь не спугнуть это хрупкое понимание. И впервые в жизни сделала не то, что положено, а то, что чувствовала. Я чуть дольше обычного задержала руку у чашки, будто поправляя салфетку. И в это короткое мгновение я послала ей — нет, не мысль, не слово. Я просто позволила своему собственному, живому теплу перетечь к ней. Просто крошечный лучик обычной человеческой доброты, который накопился во мне за долгие годы в шумной, любящей семье.

Она вздрогнула. Едва заметно повела плечом, будто ей стало тепло. И, не оборачиваясь, тихо спросила:

— Как тебя зовут, девочка?

— Женя, ваше величество.

— Женя, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Останься. Посиди со мной. Тишина сегодня какая-то… злая.

Я села на пуфик у ее ног. Мы молчали. Но это молчание было уже другим. Не враждебным, не тяжелым. Оно дышало.

В груди у меня, там, где недавно выла ледяная пустота, разливалось странное, пугающее своим непривычным светом чувство. Я больше не была просто служанкой. Я была тем, кем меня сделал мой дар. Я была тихой гаванью среди шторма.

За стенами выл ветер, где-то далеко гремела война, а здесь, в полумраке королевской опочивальни, я впервые за долгое время чувствовала себя на своем месте. И это пугало сильнее, чем все чужие боли, вместе взятые.

С той поры прошо какое-то время, достаточное, чтобы я подросла и научилась понимать чужие тайны и границы. Дворец пах лишь чужими жизнями, и это было вторым, что я поняла, здесь оказавшись. Не лавандой из матушкиных саше, не типографской краской отцовских книг и уж точно не той сладковатой, чуть прогорклой вонью пороха, что навсегда въелась в ноздри после атаки. Нет. Здесь пахло полировкой, воском, цветами, которые срезают задолго до того, как они успевают расцвести по-настоящему, и еще — страхом. Тысячей разных страхов, запертых за позолоченными дверями. Мой собственный, надо признать, висел на мне тяжелым, нестираемым облаком, и я никак не могла его стряхнуть.

Дар рос во мне, как сорняк. Цепкий, живучий, он прорастал сквозь каждую мою клетку, угрожая расколоть тело изнутри. Учителя — точнее, лишь один, но самый важный для меня— твердили о контроле, о форме, о том, что эмоции — враг. Что гнев или отчаяние могут искалечить не только меня, но и тех, кто рядом. Поэтому я сжималась. Старалась стать маленькой, незаметной, плоской, как тень. Я ходила по коридорам, касаясь пальцами холодного мрамора стен, и представляла, как моя сила утекает в камень. Помогало слабо.

И в один из дней, когда от собственной никчемности хотелось выть, я наткнулась на нее.

Она сидела на подоконнике в дальней галерее, где никто не бродит, потому что картины там темные и скучные. Солнце падало ей на волосы, и они горели. Честное слово, горели живым, каштановым пламенем, в котором не было ничего от уютного домашнего очага— только дикая, непокорная сила. Она не была похожа на здешних девушек— напомаженных кукол с заученными реверансами. В ней чувствовалась порода хищника, который лишь притворяется, что греется на солнышке.

Я замерла. Идиотка. Стою, пялюсь, как деревенская дурочка на ярмарочное чудо.

Она подняла голову. Глаза у нее оказались странные, будто прозрачные, и смотрели они на меня без обычной для здешних мест брезгливости или, что еще хуже, жалости. Просто смотрели. Изучали. Как равную.

— Садись, — сказала она. Или не сказала? Может, мне показалось. Но я села. Рядом с ней на широкий, нагретый солнцем подоконник.

Она молчала. Я молчала. И это молчание не давило на уши, как вакуум в моей комнате. Оно было теплым, как этот камень. Я смотрела, как ветер треплет выбившуюся прядь у нее из косы, и вдруг подумала: а каково это — быть огнем? Чувствовать, как внутри тебя бушует пламя, и не бояться сжечь себя дотла? Мой же дар был тьмой, безмолвием, пустотой. Я высасывала свет, звук, саму суть вещей. А она его излучала.

Внезапно я почувствовала острую, почти физическую боль от собственного несовершенства. Мне захотелось рассказать ей все. О том, как я ненавижу свои руки, потому что они помнят, как творили недосказанное зло. О том, как я боюсь заснуть, потому что во сне контроль ослабевает, и стены начинают вибрировать от моих кошмаров. О том, что я чувствую себя фальшивкой в этом дворце, переодетой убийцей, которая играет в благородную девицу.

Но вместо этого я спросила:

— Тебе здесь не бывает… душно?

Глупый вопрос. Детский. Но она, казалось, поняла.

Она повела плечом— красивым, сильным жестом.

- Я Женя, — выдохнула я, и это имя вдруг показалось мне чужим, слишком простым для этого места.

Она кивнула, будто давно уже знала, как меня зовут. И снова мы замолчали. Но теперь в этом молчании зрело что-то новое. Семя. Крошечная искра, которая— я чувствовала это каждой своей занемевшей от одиночества клеточкой— могла разгореться во что-то огромное. Во что-то, что согреет меня, промерзшую насквозь в этом ледяном дворце.

Я улыбнулась своим мыслям. Глупая, сентиментальная чушь. Но на душе потеплело.

Когда Аарик сделал этот шаг - всего один, короткий, но такой неожиданный, что у Слоан перехватило дыхание, - время словно споткнулось. Воздух между ними сгустился, стал тягучим, как патока, и в этой внезапной, оглушительной тишине она слышала только стук собственного сердца, которое отбивало где-то в горле бешеную дробь. Он нарушил негласную границу, ту самую, которую она выстроила за эту неделю ледяного молчания, выложив её кирпичами обиды и колючей проволокой гордости. И теперь эта стена дала трещину просто от его близости.

Слоан сделала судорожный вдох, который обжёг лёгкие, словно вместо воздуха она втянула в себя раскалённый песок пустыни. Задержала дыхание. Закрыла глаза на долю секунды, пытаясь справиться с предательской дрожью, пробежавшей по позвоночнику. Когда-то… Боги, когда-то это было так просто. Когда-то она могла спокойно поднять на него свои голубые глаза - распахнутые, ясные, полные жизни, - и улыбнуться. Улыбнуться открыто, доверчиво, как улыбаются только самому близкому другу. Иногда с хитринкой, когда замышляла очередную шалость. Иногда с лёгкой, едва заметной усмешкой, когда он говорил что-то напыщенно-пафосное. А иногда - с вызовом, когда во время тренировки она, пользуясь его мнимой расслабленностью, делала молниеносную подсечку, и он летел на маты, а она звонко смеялась, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

Сейчас всё было иначе. Сейчас, когда зелёная глубина его глаз оказалась так близко, она инстинктивно выбрала самую дурацкую из всех возможных реакций: «замри». Ни «бей», ни «беги» были невозможны.

Его голос, раздавшийся вновь, был непривычно тихим. Она не сразу разобрала слова, потому что все её существо было настроено на другую волну - на язык его тела, на то, как напряжена его челюсть. Он говорил что-то об откровенности, о том, что устал от масок. И это было настолько неожиданно, настолько обезоруживающе, что она, сама того не желая, позволила себе выдохнуть. Плечи, которые она держала словно каменные, чуть заметно опустились. Медленно, будто поднимая невероятную тяжесть, она подняла взгляд и снова встретилась с ним.

И замерла.

Снова, уже в который раз за последние минуты, она почувствовала себя кроликом перед удавом. Но это был не тот липкий, животный страх, от которого немеют конечности. Нет. Это был страх другого рода - страх быть увиденной. До самого дна. До той хрупкой девочки, которая всё ещё жила где-то в глубине её души и которая так отчаянно хотела, чтобы кто-то заметил, что ей больно. В его глазах не было привычной насмешки, не было той лёгкой, покровительственной снисходительности, которая так бесила её раньше. Там была… нагота. Максимальная, пугающая своей подлинностью честность. И эта честность пробила брешь в её обороне.

На мгновение, всего лишь на краткое мгновение, стена упрямства и злости, которую она так старательно возводила, рухнула. И в её собственных глазах мелькнуло что-то давно похороненное. Что-то нежное, почти наивное - призрак той самой девчонки, только недавно перешедшей Парапет, которая смотрела на него как на чудо, как на друга, как на того, кто всегда будет рядом. Хоть первое время она ему не очень уж и доверяла.

Осознание реальности, холодное и отрезвляющее, хлестнуло её по щеке. Она не та девчонка. Он не тот парень. Всё изменилось. Она снова воздвигла стену, теперь уже наскоро, на живую нитку, но так, чтобы он увидел: доступа нет.

Однако по едва заметной перемене в его взгляде, по тому, как дрогнули зрачки, она поняла: он видел. Он всё видел. Этот проклятый дар читать её по глазам, которым обладали лишь единицы, у него был в совершенстве. Он всегда мог отличить, когда она злится по-настоящему, а когда просто рисуется. Когда ей больно, а когда она хочет, чтобы все оставили её в покое. И сейчас он заметил эту мимолётную трещину в её броне.

- История не терпит сослагательного наклонения, тебе ли не знать, - выдохнула она.

Голос прозвучал хрипло, сипло, будто она не говорила несколько месяцев, а только кричала в бездонную пропасть. Она не отвела взгляда. Смотрела на него в упор, впитывая каждую чёрточку его лица, каждую тень, каждую эмоцию, что могла бы выдать его истинные чувства. Но он словно не слышал её. Или слышал, но пропустил мимо ушей. Он продолжал говорить своё, и каждое его слово было тщательно выверено, точно стрела, пущенная в самое сердце её сомнений.

Он знал, что говорить. И, что ещё страшнее, он знал, как это сказать. Как посеять зерно. Маленькое, почти незаметное зёрнышко интереса, которое, прорастая, опутает её мысли колючими побегами «а что, если?». Как заинтриговать её настолько, чтобы она, назло себе, назло своей гордости, пришла к нему снова. Чтобы этот разговор, эта дурацкая миссия не стали последней ниточкой. Чтобы Слоан Майри, упрямая, как сотня драконов, сама переступила порог его комнаты и позволила…

Позволила что? Обвести себя вокруг пальца? Снова поверить в сказку? Придёт за «великой тайной», а получит дешёвую безделушку, прикрытую красивыми словами? Или он действительно готов открыть ей всё? Выставит ли она ему счёт за эту манипуляцию, как выставила за молчание? Или простит, если то, что он скажет, окажется важнее её обид?

Мысли лихорадочно заметались в голове, пока она провожала его взглядом. Тяжёлым, полным горечи и невысказанных вопросов. Когда дверь за ним закрылась, Слоан позволила себе на секунду прикрыть веки. Темнота под веками пульсировала в такт сердцебиению. Она запоздало подумала о Катрионе. О том, что отпускать Аарика одного к этой взбалмошной особе - чистое безумие. Кто знает, в каком настроении сейчас бывшая невеста Ксейдена? Если этот чёртов принц Наварры разозлит её, она способна на любую глупость. А если Катриона узнает в нём одного из наследников ненавистного рода? Слоан даже думать об этом не хотелось. Она мысленно взмолилась всем богам, каким только знала, чтобы всё прошло гладко. Чтобы одна из наследниц Поромиэля не узрела в посетителе врага, иначе она предпочтёт сгнить в камере, но уничтожить его.

Голос Гаррика, раздавшийся откуда-то сзади и сбоку, вырвал её из омута тревожных раздумий. Резко, грубо, как рывок за шиворот. Она вздрогнула, хотя и сумела скрыть это движение, превратив его в едва заметную смену позы.

Гаррик. Ещё один, кто кормил её ложью, прикрываясь «благом». Тоже играл на её чувствах, только его партия была сложнее. Аарику хватило недели, чтобы сдаться, показать уязвимость. Гаррик же молчал почти месяц. Упрямо, непробиваемо, словно скала. Он отгородился от неё стеной ледяного равнодушия, замечая лишь по необходимости. Как сейчас - чтобы отдать короткий приказ Имоджен, который на самом деле был приказом защищать Слоан. Завуалированно, но она поняла.

Он словно… обрадовался? Да, именно это чувство она читала в его скупых жестах и отсутствующем взгляде. Обрадовался тому, что между ними разлилась эта холодная река. Что она, наконец, перестала к нему лезть, перестала смотреть на него с надеждой. Она его напрягала. Её чувства были для него обузой. Именно так Слоан интерпретировала его поведение. Мысль о том, что он мог просто дать ей пространство, чтобы она сама во всём разобралась, не желая давить и манипулировать, даже не приходила ей в голову. Слишком свежи были раны прошлого. Слишком глубоко сидел страх быть снова брошенной, ненужной. Ей нужно было, чтобы её удерживали. Чтобы за неё боролись. Чтобы кричали о том, как она важна. А не отступали в тень при первом же намёке на бурю.

И пока что единственным, кто пытался заработать этот призрачный шанс на второй шанс, был Грейкасл со своими манипуляциями и обещаниями секретов. Ирония судьбы, не иначе.

Стоя за спиной Имоджен, чувствуя себя маленькой и уязвимой за живой стеной её напряжённой фигуры, Слоан медленно, почти ритуально, потянула кинжал из ножен. Лезвие выскользнуло с тихим, певучим звуком. Металл приятно холодил разгорячённую ладонь, даря иллюзию контроля. Она знала, что Гаррик никого к ним не подпустит. Что он - живая сталь, готовая перемолоть любого, кто сунется. Но держать в руке оружие было спокойнее. Это возвращало ощущение почвы под ногами.

Последняя фраза, брошенная Гарриком, заставила её вздрогнуть уже открыто. Она дёрнулась назад, на полшага, словно от удара. Но она заставила себя молчать. Сцепила зубы так, что скулы свело. Не время. Не место. Она не будет втягивать в это ещё и Имоджен, которая и так стоит как натянутая струна. Интересно, как ей удаётся сохранять это ледяное спокойствие? Обычно мисс Кардуло сыпала колкостями к месту и нет. А тут - ни слова. Ни единого язвительного замечания в адрес Аарика, ни подколки Гаррику, ни ей. Слоан была благодарна ей за это молчание. Пусть лучше ожидание в этом проклятом коридоре тянется в тишине, чем они привлекут внимание глупой перепалкой. Хотя, кажется, они и молчанием привлекают его предостаточно…

Гаррик молниеносно, почти нечеловечески быстро, вырубил стражника, Слоан не успела уследить за всеми его движениями. Только смазанная тень, глухой удар, и тело мешком оседает на пол. Впечатляюще. И пугающе. Она машинально сдвинулась вправо, пряча лицо за плечом Имоджен, чтобы Гаррик не увидел того, что, она знала, отразилось в её глазах: смесь восхищения и того самого липкого страха перед его безжалостностью. Он выбрал путь игнора - отлично. Она ответит ему тем же. Будет смотреть сквозь него, как и он сквозь неё.

И вместе с этим решением Майри слышит, как дверь за её спиной приходит в движение. Она разворачивается боком, пряча спину, если вдруг там кто-то из охранников а не «принц и пленница», и открывая путь Имоджен и Гаррику. Сердце ухнуло в пятки и тут же бешено заколотилось где-то в горле. Она не дура, и хоть у неё есть дракон, печать и неплохие навыки в рукопашном бою, она не сильнее них. Возможно, пока, а возможно, всегда. Но левую руку она держит чуть впереди себя, мысленно тянется к силе дракона. Если что-то пойдёт не так, она готова применить силу. Постарается не на полную, постарается оставить врага в живых, но если придётся выбирать между жизнью незнакомого стражника и своей и друзей…

«Пожалуйста, - подумала она отстранённо, глядя на медленно поворачивающуюся дверную ручку. - Пожалуйста, пусть это будет не стража. Пусть это будет просто Аарик и Кэт». Она не хотела убивать. Она всё ещё надеялась, что ей и не придётся.

В тусклом, расслабляющем мерцании дрожащих огоньков свечей я лениво щурюсь, окидывая абсолютно пустым взглядом собравшуюся публику. Из года в год – одно и то же, из века в век – одно и то же, меняются лишь лица и амплуа. Те же фамилии, те же ужимки и излишняя манерность во всем; хоть я и сам принадлежал к этому «высшему обществу», местную аристократию я недолюбливал, считая их недалекими юнцами, не соображающими ничего и не видящими дальше своего носа, лишь ждущие подходящего момента, чтобы обменяться сплетнями, обсудить что-то несомненно важное по их непревзойденному мнению, или же просто снуют туда-сюда, в ожидании некой сенсации. Зрелища. Представления. Фурора. Они любят праздность, лоск и дорогие вина, любят мериться статусом и смотреть в рот королю вкупе со знатью. Какая м е р з о с т ь, скажете вы, и будете правы. Но терпение, дамы и господа, позвольте представить вашему вниманию самую настоящую звезду этого пропитанного пороками и лицемерием места! Вот же он, лишь только появляется среди гостей, лишь делает шаг, а за спиною его тут же проносится змеиный шепот.

Всеволод, второй сын, всего лишь второй в княжеской семье, который наверняка так же чувствует себя лишними на этом празднике абсурда. Что ж, в этом зале стало больше на одну скучающую душу, а я с каким-то странным удовлетворением подметил, что было у нас нечто общее. Конечно, я сразу же узнал его, несмотря на яркий кафтан, что сам я успешно проигнорировал. Я вообще редко подчинялся всеобщим правилам, воображая себя персоной достаточно важной и известной, что любая попытка скрыть личность будет с треском провалена – что ж, и я был прав. Облаченный, как и всегда, в свои черные с золотом одежды и парадный кафтан, я высоко поднял голову и прошел в центр зала, чтобы кинуть этим акулам то, чего они так давно желали.

Развлечения.

Снисходительно улыбаясь (усмехаясь), Всеволод поднимает руку, и в зале тут же воцаряется блаженная тишина. Сотни горящих глаз жадно смотрят на него, словно голодные собаки, ждущие кость из рук благосклонного хозяина, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу. С мгновение он стоит недвижимый, замерев на месте, упиваясь этим ощущением иллюзорного величия.

— Дамы и господа! – в звенящей тишине его вкрадчивый голос звучит предвестником чего-то поистине грандиозного, — прошу считать наш прием, посвященный дню рождения его величества принца Влаимира, — он выдерживает легкую паузу, — открытым! – веселитесь, танцуйте, смейтесь.
Пока у вас такая возможность.

Отвесив дежурный поклон, он делает широкий шаг в сторону, тут же теряясь в толпе гостей и танцующих пар. Он был волен уйти, провести время в своем кабинете и покоях, вдали от этих жеманных улыбок и сомнительных комплиментов, но… оставалось нерешенным еще одно дело, и, раз уж вся княжеская семья, как и положено, в сборе…

Это было даже забавно. Вот ты входишь в зал и все эти важные лица, румяные, напудренные, надушенные до тошноты, смотрят на тебя так, будто ты заявился прямиком из их ночных кошмаров. Или из кошмаров их прабабушек, да какая, в сущности, разница.

Я остановился в дверях. Даже дольше, чем следовало бы, наверное для того, чтобы они хорошенько рассмотрели, кто именно явился на этот прием к их сиятельству князю кому-то-там-пятому. В нос бьет запах и я невольно морщусь: смесь духов, пота, воска и чего-то сладкого, приторного, от чего у меня самого начинало ныть где-то в груди. Тоска по дому? Ха, да у меня и дома-то нет (это для них я Исай из Истрога, но сам то я знаю правду). По ночи? Возможно. Ноябрь — не лучший месяц для сантиментов, знаете ли.

Шаг, еще шаг. Каблуки моих сапог стучат громче, чем бьются их сердца, а они бьются так быстро, я ведь слышу. Будто кожей чувствую эту частоту, как барабанную дробь перед казнью. Да только вот кого казнить будут? Пока не ясно.

Интересно, кто из них сегодня ляжет спать и не проснется? Кто утром посмотрит в зеркало и увидит не свое отражение, а пустоту? Кто вспомнит вдруг все свои грехи, мелкие, подлые, тщательно спрятанные под дорогими кружевами и респектабельностью?

А может быть и никто. Может, я просто хотел прогуляться. Посмотреть на людей, на их огни и глупые надежды, но... они ведь этого не знают. Да и пусть.

Внезапно, мой бесцельно блуждающий в этом мареве псевдо роскоши взгляд выхватывает знакомую фигурку. Ну надо же. Я догадывался, что встречу ее здесь, но уж точно не знал наверняка... недолго думая, подхожу ближе и одариваю девушку своей хитрой улыбкой, той самой, что была чуть ли не моей визитной карточкой, но не говорю ни слова. Просто молча смотрю на нее, изучающе, сконив голову набок. И будто чувствуя мой взгляд, она поворачивается, медленно, осторожно.

— Княжна, — мой голос будто сладкий мед, удушающий и опсный, — счастлив видеть вас здесь.

Было ли это правдой? Для Исая — возможно, ну а для меня самого? Зачем я вообще явился сюда, зачем подошел? У Мирославы я явно не на хорошем счету, в особенности после наших прошлых... разногласий. Да, назовем это именно так. Неужели мне понадобился второй шанс? Или же просто стало скучно?

Усмехаюсь своим мыслям, но взгляда от нее не отвожу.