Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.

Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.

Сколько Клэри себя помнила, для неё всегда белый цвет был цветом праздника и счастья, но никак не горечи потери. Этот день, день, когда Лайтвуды хоронили младшего члена семьи, рыжая запомнит ещё на очень долгое время, если не на всю жизнь. С самого утра, а если быть до конца честными, то с момента, когда обездвиженное и бездыханное тело Макса было найдено, все знакомые Клэри нефилимы погрузились в скорбь, закрылись в своей беде, не пропуская в неё рыжую. И Фрэй, конечно же, могла бы обидеться или недовольно повести носом, хмурясь, но девушка отчего-то знала и чувствовала эту боль, как свою. Облачаясь в платье, которое Клэри не любила и всегда отдавала предпочтение брюкам, белого цвета, девушка вспоминала мальчика, глаза которого так горели жизнью. Она не сразу понимает, что по её щеке скатывается одинокая солёная слеза, впитываясь в кожу где-то в районе подбородка. Девушка прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ей пора покинуть эту комнату и присоединиться к похоронной процессии, где она чувствует себя лишней. Клэри определённо был по душе младший Лайтвуд и она обещала Максу ещё не раз почитать с ним мангу. Сейчас она корила себя за то, что только обещала это сделать, а не делала, вечно находя какие-то оправдания её занятости «взрослыми делами». Фрэй обнимает себя за плечи холодными ладонями, вздрагивая от такого контраста температуры: верхняя часть рук горела, а пальцы были ледяными; и открывает глаза. Закусывает внутреннюю сторону щеки и, поправив рыжие локоны, покрывающие её плечи, словно шаль, выходит из комнаты, направляясь в комнату, занимаемую Изабель.

Черноволосой Лайтвуд тоже досталось от неизвестного убийцы Макса и все надеялись, что как только Иззи придёт в себя, то она сможет назвать имя этого смельчака, но обладательница хлыста забыла всё, что было связано со смертью её младшего брата и нападением на неё саму. Удачно для убийцы, но на самом деле — удачно для неё. Ведь помни она его лицо, семья Лайтвудов хоронила бы сейчас не одного ребёнка, а сразу двух.

Клэри обнаруживает девушку, одетую в белый наряд и сидящую на кровати с опущенной в пол головой. Рыжей едва удаётся подавить стон боли, готовый сорваться с её губ от этого зрелища, заставляя себя медленно подойти к Иззи и присесть рядом с ней, осторожно накрыв своею рукой её кисть, скрыв под ладонью глаз — руну ясновидения. Изабель в ответ лишь слегка сжимает пальцы девушки и поднимается, безмолвно говоря, что пора идти. Фрэй не спорит. Она выходит вместе с Лайтвуд из комнаты, а следом и из дома их подруги детства, но её оттесняет Алек и Джейс, появившиеся рядом с брюнеткой по обе стороны. Клэри сглатывает колкие слова, готовые сорваться с её уст, отступая. Рыжая должна была убраться из Алеканте так же, как и появилась, ещё прошлым днём, но ей позволили остаться из-за Изабель, которая мёртвой хваткой цеплялась за неё, не желая отпускать, и сейчас, когда Иззи была нужна её поддержка, братья бесцеремонно отстранили Фрэй от неё.

Клэри шла следом за Латвудами до самого кладбища, но как только они дошли до места, где должны были захоронить Макса, девушка замедлилась, пропуская вперёд себя членов дружественной семьи скорбевших, в том числе и Себастьяна. Все, кто участвовал в этой процессии, были сосредоточены и погружены внутрь себя, будто что-то анализируя или вспоминая. Наверное, скорее всего, их головы были заняты воспоминаниями, связанными с упокоившимся. Фрэй тоже окунается в свои, вспоминая первую встречу с младшим Лайтвудом. Она невольно вспоминает своё мысленное тогда сравнение Макса с Саймоном и опускает взгляд в землю, ощущая, как что-то невидимое сдавливает её грудь и не позволяет спокойно дышать. Спустя несколько минут, она понимает, что вот так вот ощущается скорбь и не запрещает себе безмолвно плакать, стоя в стороне от семьи, но при этом находясь ближе всех. Мысленно.

Клэри осторожно и медленно вытирает ладонями свои влажные щёки, а после их высушивает об юбку платье, прежде чем сделать неуверенный шаг вперёд и положить руку налопатку парню, первому стоящему к ней. Им оказался Себастьян — нефилим её возраста, незнакомый, но узнаваемый одновременно. Фрэй ещё не разобралась с теми противоречивыми чувствами, которые наполняли её душу всякий раз, когда они встречались. Но почему-то считала, что этим вечером поддержка нужна и ему. Что-то в глазах парня, которые сегодня она видела лишь мельком, давало ей понять, что ему знакомо чувство потери. Он чуть поворачивается, а рука рыжей съезжает с его лопатки ниже. Клэри встречается взглядом своих изумрудных глаз, подернутой пеленой слёз, с его почти что чёрными. И, вместе с разрывом зрительного контакта, разрывает и телесный, отрывая ладонь от спины. Она делает несколько шагов вперёд, останавливаясь за спиной Джейса. Её брат по крови сегодня хоронит названного брата, мальчишку, которого знал с его рождения. Фрэй интуитивно ощущает его боль, злость и желание отмщения, и эти чувства накрывают рыжую с головой, когда та, забывая недавние обидные слова брата, кладёт руку ему на плечо, чуть сжимая, потому что Джонатан не реагирует сразу на сестру. Клэри думает, что брат взорвётся, когда видит его глаза, в которых стоят слёзы и плескается жуткая злость, скинет её руку со своей и даже скажет ей что-то неприятное и больное. Но Джейс удивляет её, когда накрывает маленькую ладошку своей, большой, а его губы шепчут едва слышимое «спасибо». Девушка только кивает головой, переводя свой взгляд с брата на Алека, который после возложения цветов поддерживает Изабель под руку, а следом на старших Лайтвудов, постаревших за несколько дней лет на десять. Она тяжело вздыхает и становится ещё ближе к Джейсу, продолжая держать свою руку в плене его. Ей даже кажется, что с её появлением блондин чуть-чуть успокоился, если это слово вообще уместно в данной ситуации. Она даже чуть поддаётся в сторону брата, прикрывая глаза и легко касаясь губами костяшек его левой руки, всё ещё накрывающей её. Джейс, кажется, не замечает этого действия со стороны сестры или же списывает её касание на касание ветра, а, может быть, вообще на то, что ему мерещится такая ласка от девушки, которую он недавно унижал. В любом случае парень остаётся непоколебимым и приходит в движение, лишь замечая, как цветы на могиле брата тлеют. Фрэй это тоже видит, отрывается от брата, сразу ощущая холод вокруг себя, и поддаётся чуть вперёд, вглядываясь. Все присутствующие так же сосредотачивают своё внимание на горке пепла, оставшегося на месте цветов. Кажется, Мариза начинает громко плакать и Джейс, извинившись взглядом перед сестрой, оставляет ту одну, подходя к приёмной матери. Клэри понимает брата и лишь отступает назад, лишённая поддержки единственного родного человека из всех. Она, будто что-то чувствуя, поворачивается назад, замечая удаляющийся от могилы Макса силуэт стройного и высокого парня. Ей не нужно долго думать, чтобы понять, что это Себастьян. Понимая, что тут она вряд ли может помочь, Фрэй разворачивается, покидая это место, ещё раз кинув взгляд на маленький холмик на лёгкой возвышенности.

— Здравствуй и прощай, Максвелл Лайтвуд, — тихо шепчут её губы, прежде чем она начинает уходить, утирая ладонью скатившуюся по щеке слезу. Клэри прикрывает глаза на несколько секунд, не переставая идти, и открывает, смаргивая вновь появившиеся слёзы.

— Себастьян, постой. — Когда они уже отошли на достаточно расстояние от могилы и остальных, чтобы её громкий голос не побеспокоил скорбевших, Фрэй окликает парня, всё ещё идущего вперёд, пряча руки в карманы белых брюк. — Остановись, пожалуйста. Я за тобой не успеваю и легко могу заблудиться и не найти одна дорогу домой. — Второй заход с просьбой остановиться действует, и парень замирает, всё так же продолжая стоять к девушке спиной. — Спасибо, — поравнявшись с ним и стоя с левой от него стороны, благодарит Клэри. — Ты куда так спешишь, а? — Она пытается заглянуть в глаза парня, но тот лишь начинает движение вновь, не так быстро, чтобы девушка вновь не отстала, но достаточно, чтобы не смогла обогнать. — Ну, серьёзно, — Фрэй не остаётся ничего, как тоже двинуться с места, — что случилось? Почему ты ушёл?

Мне, Йеннифер из Венгерберга, на Скеллиге были не рады.

Дело даже не во вздорном характере чародейки, и даже не в том, что накануне я уничтожила всю рощу жриц Фрейи – просто здесь не любили чародеев. По умолчанию. Были свои какие-то принципы, вероятно, а может моя слава бежала вперед всей планеты и размахивала руками, кто знает?
Но и я, Йен, конечно, не подарочек.

Сначала вся эта история с маской, потом роща, ну а потом… джинн. Да, едва заслышав о некоем чародее, чей корабль потерпел здесь крушение, в голове моей сам собой образовался идеальный план. Большую часть своей жизни я мучилась в сомнениях: было ли то, что связывало меня и ведьмака судьбой, или же обычной шуткой джинна. А что, если попробовать отменить это заклинание и посмотреть, что произойдет?

Авантюра опасная, само собой, но когда вообще я обращала на это внимание?

К счастью, Геральт меня послушал и отказать не смог, пришел в эту таверну сразу после наших приключения в роще Фрейи. Посетители то и дело кидали на меня, чародейку недовольные взгляды, пока я сидела за столом в одиночестве, да перешептывались за моей спиной. Я их не боялась, но периодически топала ногой, в нетерпении надеясь, что все это закончится как можно скорее.

— Геральт, — с облегчением выдохнула я, едва лишь ведьмак оказался за моим столом, — я рада, что ты согласился помочь мне, — теперь нужно как можно аккуратнее все объяснить, ведь я не привыкла делиться с кем-то своими планами.

Даже с Геральтом.

— В одной из книг в императорской библиотеке я нашла информацию о некоем чародее, специализирующемся на джиннах, — начала я свой рассказ, — и он умудрился внезапно пропасть как раз где-то здесь, на Скеллиге. Самое интересное то, что в подчинении у Амоса, именно так звали этого чародея, как раз находился джинн. Мне необходимо подчинить его, заполучить силу, которая поможет нам в поисках Цири… и не только, — уклончиво объяснила я, — последний раз его видели на острове Хиндерсфьяль, а после его отплытия разыгралась чудовищная буря. Его разбитый корабль находится здесь, неподалеку. Я бы, конечно, могла сделать все сама, но твоя помощь мне бы очень пригодилась… — безусловно.

Геральт, наверное, уже привык к выходкам эксцентричной чародейки, пахнущей сиренью и крыжовником, носящей лишь белое и черное и предпочитающей карминовую помаду всем остальным. Он всегда был готов помочь, всегда был рядом в нужный момент, но чувствовал ли он то же, что и я сама? Сомневался ли? Что он думал, когда загадывал свое последнее желание?

Слишком сложно.
Я закрыла глаза, полностью игнорируя перешептывания за соседним столом. Тогда, в роще, я взяла всю вину на себя, чтобы Геральт и дальше мог беспрепятственно путешествовать по Скеллиге. Это был не альтруизм и не какая-то там скрытая корысть, просто мне не хотелось мешать ведьмаку и..

Наверное, мне все же не было безразлично.

Независимо от его решения, я точно отправлюсь сегодня в путь: сразу за порогом меня ждет зачарованная лодка, с помощью которой можно найти обломки корабля. Правда, придется нырять, но наверняка я что-нибудь придумаю.

Утро в Мистик-Фоллс встретило меня не ласковым солнцем, а тяжелым, словно мокрая шерсть, туманом, который стелился по земле, цепляясь за ветки деревьев. Он не рассеялся и днём. Я стояла перед зеркалом в комнате, и мне казалось, что я смотрю не на свое лицо, а на портрет Дориана Грея, только все морщины и уродства этой истории спрятаны не на холсте, а прямо у меня под глазами - фиолетовыми тенями бессонницы.

- Эй, - прошептала я своему отражению, и мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который не разговаривал несколько дней, хотя на самом деле я просто сорвала горло вчера, когда снова кричала на Джереми. - Школа не такое уж страшное заведение. Даже если ты идешь туда не за знаниями, а как опекун подростка, который окончательно вышел из-под контроля.

Отражение молчало. Оно смотрело на меня усталыми глазами цвета выцветшего летнего неба и, кажется, насмехалось. Или сочувствовало? В последнее время я перестала различать эти вещи.

Я говорила сама с собой. Похоже, наступила последняя, терминальная стадия сумасшествия, к которой я стремительно летела на всех парах с того самого проклятого дня, когда телефонный звонок разорвал мою жизнь на «до» и «после». С того момента, как узнала о гибели сестры и её мужа.

- Чёрт. Чёрт. Чёрт! - выдохнула я сквозь стиснутые зубы, запустив пальцы в волосы и нервно зачесывая их назад, словно пыталась зачесать вместе с ними и свои мысли. Движения были резкими, почти агрессивными. Я закрыла глаза, и под веками тут же вспыхнули красные круги.

В доме стояла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Зловещая тишина дома, где слишком много комнат пустуют. Елены и Джереми не было. Я слышала, как в половине восьмого хлопнула входная дверь, и с тех пор - ни звука. Я надеялась, что они оба сейчас сидят на уроках: она - прилежно выводящая конспект по литературе, а он - традиционно ненавидящий алгебру. Я молилась, чтобы Елена не оказалась одна на холодном кладбище, прижимаясь щекой к гранитному надгробию, а Джереми - за углом школы с косяком меж длинных, вечно дрожащих пальцев.

Впрочем, в последнее время Джер вел себя иначе. Он стал тише. И это пугало меня даже больше, чем его подростковый бунт. В прошлый четверг он поднялся на чердак - туда, где пахло пылью и старыми воспоминаниями, - и попросил спустить коробку с дневниками и книгами отца. «Для реферата по истории», - сказал он, не глядя мне в глаза. Я тогда не стала допытываться. Может, зря. Может, именно сейчас он переписывает из тех дневников что-то такое, что мне знать не положено.

Открыв глаза, я вновь уставилась в свое отражение. Зеркальная гладь была беспощадна. На меня смотрела замученная, опустошенная и совсем уж несчастная девушка двадцати девяти лет. Девушка, которая еще каких-то семь месяцев назад примеряла белое платье и доверчиво улыбалась мужчине, который клялся ей в вечности. Он предал меня. Ушел к другой, даже не потрудившись объяснить причину. Просто собрал чемодан и вычеркнул меня из своей жизни, как старый, надоевший черновик.

Но небеса, видимо, решили, что одного удара под дых мне мало. Через неделю после моего личного апокалипсиса погибли Грейсон и Миранда. Двух людей, которые были для меня чуть ли не как родители, не стало. Их вычеркнули одним росчерком пера судьбы.

У меня не было другого выбора. Да я и не искала путей отступления. Я плюнула на свою перспективную работу, на диссертацию, на съемную квартиру в Бостоне, на все свои мечты. Собрала один чемодан, разорвала контракт и вернулась в Мистик-Фоллс - в город, из которого я сбежала восемнадцатилетней, плюнув на школьный выпускной. Я стала опекуном своих племянников. Это даже не обсуждалось. Я не сомневалась в решении ни секунды. Ровно до того момента, как переступила порог этого дома, полного чужих запахов, чужих фотографий на стенах и чужой, раздавленной горем жизни.

Я думала, что диплом психолога поможет мне найти нужные слова. Наивная дура. Оказалось, что все мои знания, вся теория прикладной психологии разбиваются о детское горе, как волны о гранитный утес. Я не могла поддержать Елену, когда она рыдала у меня на плече, царапая ногтями мою спину. Я не могла найти тех самых фраз для Джереми, который перестал разговаривать и просто выключал свет в своей комнате, застывая в темноте.

Я болталась в подвешенном состоянии все эти месяцы. Как маятник, который никто не заводил. Я старалась не давить на них, не лезть с нравоучениями, не пытаться заменить мать. Мне казалось, что мое молчаливое присутствие - уже поддержка. Достаточно того, что я здесь, рядом. Что я засыпаю на диване в гостиной, чтобы они знали, что не одни.

И с Еленой это, кажется, сработало. Она стала улыбаться. Иногда, правда, слишком наигранно, но она хотя бы вышла из комы скорби. А Джереми… Джереми дал мне прикурить. В прошлом году школа спускала ему все с рук. «Мальчик потерял родителей», - вздыхали учителя и закрывали глаза на прогулы, на сорванные уроки, на грубость. Но три летних месяца, видимо, по мнению педагогического совета, являются универсальным лекарством от горя. С первого сентября они забыли о его травме. И принялись долбить.

Каждая его выходка - от забытой сменки до разбитого окна в спортзале - ложилась на мой стол. Меня вызывали на ковёр. Снова и снова. Чтобы ткнуть носом: «Посмотрите, мисс Соммерс, вы не справляетесь. Вы недостаточно строги. Вы позволяете ему слишком много. Вы не умеете воспитывать».

Они не знали. Они не видели, как я каждый день, ровно в шесть утра, прихожу на кухню и давлюсь чёрным кофе, глядя на пустой стул Миранды. Они не слышали, как я твержу себе в зеркало то же самое, что сейчас.

- Ты бы меня возненавидела, Миранда, - произнесла я вслух, и этот звук разбил тишину комнаты, как брошенная на пол хрустальная ваза.

Я перевела взгляд чуть в сторону, туда, где за деревянную рамку зеркала была заткнута старая фотография. Наши лица. Мы с ней в прошлом году на дне рождения Елены. Миранда смеется, запрокинув голову, а я корчу рожу, пытаясь изобразить клоуна. Я осторожно вытащила фото, и пальцы мои задрожали. Глянцевая бумага была теплой.

- Ты всегда знала, что им сказать. - Мой голос сел до шепота. Я мягко водила подушечкой пальца по её лицу, обводя контур щеки, линию губ, этот её фирменный взгляд - мудрый, всепонимающий, чуть насмешливый. - Ты всегда знала, как помочь. Как поддержать. Ты была… ты была настоящей матерью. А у меня ни хрена не получается. Я кормлю их пиццей и забываю подписать разрешение на экскурсию. Я злюсь на Джереми за то, что он курит травку, хотя сама в его возрасте делала то же самое. Я лицемерка, Миранда. Без тебя эта семья рассыпается.

Горячая, предательская слеза скатилась по моей щеке, упала на фотографию, прямо на её улыбку. Я быстро-быстро заморгала, словно пытаясь смахнуть наваждение. Я зажмурилась до цветных пятен, закусив нижнюю губу до солоноватого привкуса крови. Боль отрезвила.

- Без тебя я не знаю, как мне это изменить, - прошептала я, возвращая фотографию на место.

В зеркале снова была я. Растрепанная, бледная, с синяками под глазами. Я мотнула головой, отгоняя слабость. Хватит. Хватит себя жалеть. Это не то, чему учила меня Миранда.

Мне пора собираться. Сначала - школа. А потом… потом свидание, о котором я уже жалела. И сейчас, глядя на своё кислое выражение лица, я понимала, что лучше бы я осталась дома и перебирала носки Джереми. Моё настроение оставляло желать лучшего уже сейчас, а после встречи с учителем истории…

Боже, учитель истории. Новый учитель моих племянников. Я уже представляла его таким же надменным, как и прошлый, который вызывал меня на родительское собрание в самом начале года и отчитывал по поводу Джереми с железобетонной уверенностью в своей правоте, видимо решив, что если будет жесток со мной, то я тут же что-то сделаю с племянником и он вдруг станет самым примерным школьником. Но это не сработало. Наоборот, моя попытка надавить на Джереми обернулась очередным провалом и новым вызовом в школу. Я боялась, что новый учитель будет смотреть на меня так же, как смотрели все учителя Мистик-Фоллс, когда я была такой же, как Джереми.

Они помнят меня. Помнят ту девчонку с вызовом в глазах, которая прогуливала химию, дерзила директору и приводила в ужас тихий, патриархальный городок. И они сомневаются. Они смотрят на меня сейчас, двадцатидевятилетнюю, и видят всё ту же безответственную сорвиголову. Они считают, что я не могу нести ответственность за себя, не то что за двух осиротевших детей.

А я ведь и сама так считаю.

Миранда была лучше. Она всегда была лучше. Умнее, терпеливее, добрее. Я завидовала ей в детстве белой, холодной завистью, потому что она была «правильной», а я - «испорченной». Но сейчас… сейчас я отдала бы всё, чтобы она просто положила свою теплую, пахнущую ванилью ладонь мне на плечо. Чтобы посмотрела тем своим взглядом, который проникает прямо в душу, и сказала: «Ты изменилась. Ты выросла. Ты справишься. Я верю в тебя».

Но её нет. И никогда уже не будет. Есть только я, зеркало и тоскливый утренний туман за окном. Я выпрямила спину, набрала полную грудь воздуха (пахло ванилью и моим отчаянием) и медленно выдохнула.

- Хватит жалеть себя, Дженна. Соберись, тряпка. Будет совсем уж неловко и стыдно, если ты опоздаешь на встречу с этим новым учителем, с этим мистером… как же его? Зальцман? Какая странная фамилия. Он будет сидеть за своим столом, поджав губы, и смотреть на часы. А потом откроет этот чёртов журнал и начнет перечислять все грехи Джереми. А я буду сидеть напротив и чувствовать себя нашкодившей школьницей.

Я сжала край стола, проскребя ногтями по дереву, вздрогнула от этого звука и медленно покачала головой.

- Ну что ж, - сказала я своему отражению, и уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. - Посмотрим, кто кого, мистер Зальцман. Готовьтесь. Я, может быть, и плохая опекунша, но я чертовски хороша в том, чтобы отстаивать своих. Даже если они меня иногда ненавидят.

Я вернула фотографию на место и повернулась к двери. Боковым зрением я заметила, как фотография Миранды на секунду блеснула глянцем. Мне показалось, или её улыбка стала чуточку шире?

В любом случае, пора было собираться. Туман за окном начал рассеиваться, и в его белесой дымке мне привиделось что-то похожее на надежду. Или просто показалось. Но сегодня я решила: даже если это иллюзия, я буду за неё держаться. Ради Елены. Ради Джереми. Ради неё.

***

Я припарковалась за целых двадцать минут до звонка. Раньше, чем следовало, - но я боялась опоздать. Боялась, что этот мистер Зальцман будет сидеть за своим столом, барабанить длинными пальцами по полированной столешнице и смотреть на часы с таким видом, будто я уже провинилась, даже не переступив порог. Мотор заглох, и в наступившей тишине я вдруг услышала, как бешено колотится сердце. Глупо. До безумия глупо - бояться школьного учителя в двадцать девять лет. Но Мистик-Фоллс имеет свойство возвращать тебя в прошлое, словно ты никогда и не взрослел.

Я вышла из машины, и осенний воздух - холодный, с примесью прелых листьев и влажной земли - ударил в легкие. Сделала два глубоких вдоха-выдоха. Третий. Четвертый. Пыталась уговорить своё нервное нутро: «Ты взрослая женщина, ты опекун, ты справишься». Но пальцы всё равно дрожали, когда я поправляла воротник блузки.

Оделась я сегодня с хирургической тщательностью, словно собиралась не на разговор с учителем, а на защиту диплома. Юбка - темно-синяя, шерстяная, длиной строго ниже колена. Никакого намека на легкомыслие. Блузка - непроницаемая, кремового оттенка, с пуговицами под самое горло, через которую даже при ярком свете ничего не просвечивалось. Пиджак - строгий, темно-серый, с острыми лацканами, который придавал моим плечам ту самую «ответственную» ширину, которой мне так не хватало в душе. На улице уже пахло ноябрем, и я заранее продрогла, но пиджак грел скорее психологически, чем физически.

Волосы - эти вечно непослушные, немного вьющиеся от природы пряди, которые обычно жили своей жизнью, - сегодня я заколола наверх. Туго. Безжалостно. Заколка впивалась в затылок, словно напоминая: никакой расслабленности, никакой той прежней Дженны, которая позволяла себе небрежность. Я хотела казаться собранной. Ответственной. Взрослой. Даже макияж был не макияжем, а маскировкой: консилер спрятал фиолетовые круги под глазами - эти уродливые следы бессонницы, когда ворочаешься в три ночи и считаешь трещины на потолке; тональный крем скрыл бледность, которая делала меня похожей на привидение. Никаких теней, никакой подводки - только усталость, замаскированная под здоровый вид.

Переступив с ноги на ногу, я поймала себя на том, что качаю головой, как старая лошадь, отгоняющая назойливую муху. От глупости. От нервозности. «Соберись, тряпка, - мысленно приказала я. - Чем раньше войдешь в этот ад, тем раньше из него выйдешь». Еще один глубокий вдох - и я зашагала к крыльцу, чувствуя, как каблуки (удобные, но на всякий случай невысокие, чтобы не переваливаться, как утка) стучат по асфальту ритмом похоронного марша.

Школа встретила меня запахами. Этот ни с чем не сравнимый коктейль из дешевого кофе из учительской, хлорки из туалетов и дезодоранта «Акс», которым заливаются старшеклассники, ударил в ноздри, как только я толкнула тяжелую дверь. Коридоры были пусты - звонок еще не прозвенел, и тишина стояла звенящая, гулкая, подозрительная. Я шла по плиточному полу, и мои шаги отдавались эхом, будто я брела по склепу. Кабинет истории находился на том же месте, где и одиннадцать лет назад, когда я сама ненавидела каждый сантиметр этого коридора. Третья дверь справа. Вывеска с фамилией «Зальцман» - новенькая, блестящая, еще пахнущая типографской краской, - сменила старую, выцветшую табличку.

Я уже подняла руку, чтобы постучать, костяшки пальцев замерли в двух сантиметрах от дерева, когда внезапно…

Звонок.

Громкий, истеричный, режущий слух - этот звук разорвал тишину, как бензопила по шелку. И в ту же секунду коридор ожил. Двери классов распахнулись с грохотом, будто их открывали не ученики, а шторм. Из недр школы выплеснулась лавина тел - подростки с рюкзаками, разрисованными граффити, с мобильниками в руках, с хохотом и криками. Они текли мимо меня, как горная река, задевая плечами, обдавая запахами жвачки и жареных пирожков из столовой. Я чертыхнулась себе под нос - тихо, но со вкусом - и начала лавировать, вжавшись в стену, пропуская стайку девятиклассниц, которые смотрели на меня с тем любопытным высокомерием, на которое способны только девочки, считающие себя центром вселенной.

Кабинет истории был уже открыт. Дверь стояла нараспашку, и я шагнула через порог как раз в тот момент, когда изнутри, сшибая меня с ног, вылетел знакомый силуэт.

- Дженна?

Я едва успела отшатнуться. Передо мной стоял Джереми - взъерошенный, с красными глазами (не то от недосыпа, не то от чего похуже), сжимающий лямку своей видавшей виды сумки так, что побелели костяшки. В его взгляде мелькнуло что-то странное - смесь удивления и вины, которая кольнула меня прямо в солнечное сплетение. Он смотрел на меня так, будто я была призраком. Или будто он был готов к удару.

- Тебя снова вызвали из-за меня? - голос его сел, сорвался на хрип. В этом вопросе было столько боли, что у меня на секунду перехватило дыхание. Он не спрашивал. Он обвинял. Себя. Меня. Весь этот проклятый мир.

- Иди домой, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твердо. Погладила его по плечу - костлявому, напряженному, будто камень. - Я разберусь.

Он хотел что-то сказать, открыл рот, потом закрыл. Мотнул головой, и я заметила, как дрожит его подбородок. Но он не стал спорить. Прошел мимо, растворившись в толпе, и я осталась одна. На пороге.

Я перешагнула через невидимую черту.

Кабинет истории за эти годы почти не изменился. Все те же высокие окна, выходящие на восток, в которые сейчас лился холодный, белесый свет. Все те же парты - исцарапанные, с засохшей жвачкой снизу. Но за учительским столом сидел уже знакомый за последние месяцы учитель, в совершенно незнакомый мужчина.

Я встретилась глазами с преподавателем.

- Здравствуйте, - произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало, как струна. - Меня зовут Дженна Соммерс. Я тетя и опекун Джереми Гилберта.

Он смотрел на меня. Молча. И в этом молчании было что-то тяжелое, давящее, как одеяло, под которым задыхаешься. Мистер Зальцман. Альрик Зальцман - так, кажется, написано на табличке. Он не встал, не улыбнулся, не протянул руки. Просто смотрел, и я чувствовала, как его взгляд сканирует меня - от заколки до туфель, от искусственного спокойствия до настоящей паники, которую я так старательно прятала.

И я поняла вдруг, что этот разговор будет не просто сложным. Он будет… другим. Тем, к которому нельзя подготовиться, надев строгую юбку и спрятав круги под глазами. Потому что он видел меня. Настоящую.

А я пока не знала, готова ли показаться.

#p31616,Xaden Riorson написал(а):

До сегодняшнего дня я не замечал в себе этого дикого, почти мазохистского желания — наступать на мелкое, битое стекло. Но если оглянуться назад и сопоставить все поступки со смутным внутренним ориентиром, окажется, что именно этим я и занимался. То нарочно грубил Вайолет, настраивая её против себя, то тут же пытался привлечь внимание неуклюжими, вымученными способами. Ирония в том, что проблем с женщинами у меня никогда не было. Но сейчас, в тишине каменного коридора, я с горечью признавал: мой нынешний способ «флирта» был откровенно жутким.
И всё же… эта игра затягивала. Мне нравилась её реакция — та мгновенная перемена, когда сдержанность растворялась и она выпускала острые, защитные шипы. Нравилось, как загорались её глаза — будто кто-то щёлкнул невидимым переключателем, и вместо привычной Вайолет передо мной возникала её агрессивная, язвительная версия. В этом переходе, в самой текстуре её гнева было что-то гипнотическое. Это напоминало игру с хрупким стеклом: надавливаешь на трещину, просто чтобы услышать, как оно поёт — тонко и высоко. Всего мгновение. Перед тем как разлетится вдребезги.
Глубоко внутри, там, где ещё теплились логика и здравый смысл, я понимал, что Сгаэль права. Такая игра могла уничтожить и меня, и тех, кто мне дорог. Но уступить, отступить — я попросту не мог. Назови это упрямством, внутренним чутьём или побочным эффектом моей печати — я не хотел подчиняться. Хотел идти своим путём, даже если в будуном придётся заплатить по завышенному счёту.
— А что такое, решил попробовать? — её голос, вырвавшийся в ответ на мою подколку, выдал её с потрохами. На моих глазах рушился её тщательно выстроенный самоконтроль.
Ярость захлёстывала её так стремительно, что, возможно, она сама не осознавала этой перемены. Она обернулась с такой резкостью, что я невольно задумался, не запутается ли она в собственных ногах. Всё в ней напряглось — от кончиков пальцев до взгляда. Рушился не только самоконтроль, но и весь её привычный, сдержанный облик.
Я с лёгкостью оттолкнулся от прохладной каменной стены. Мой взгляд поймал её — сквозь бурю гневных искр в её глазах читалось лёгкое, едва уловимое раздражение от моей натренированной ловкости. Ухмылка на моём лице растянулась в широкую улыбку. Внутри всё взорвалось адреналином — тело охватил невероятный, острый восторг, от которого хотелось смеяться. Я предвкушал… но что именно — не мог определить. Мне была незнакома такая поразительная лёгкость в чьём-либо присутствии.
— Ты только скажи, Риорсон, — яд так и сочился из каждого слова, словно она была не кадетом-первокурсником, а одной из тех ядовитых кобр из жарких земель Поромиэля, — я тебе сама лично отвар заварю…
Она не успела закончить, как я сделал осторожный шаг в её сторону. Нарочно медленно, растягивая момент, давя весом своего звания и физического превосходства. Вайолет замолкла. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне, отшатнулся к дальнему концу коридора, снова вернулся ко мне. У неё против меня шансов не было — мы это только что выяснили. Но я наблюдал не за испугом писца-статиста. Я видел, как она реагирует на угрозу: вес переносится на подушечки стоп, плечи слегка опущены, подбородок собран. Как боец. Как всадник. А ведь она даже не прошла полную подготовку к Молотьбе. В очередной раз я мысленно отметил, что Аэтос — полный кретин, как, вероятно, и её родители. Даже при такой убогой подготовке было видно — она прирождённая всадница. Жаль, что её направили по пути Слоан Майри, лишив базовых основ.
Приняв моё молчание за приглашение продолжить, она заговорила снова, но голос звучал уже тише, приглушённее.
— Ты уже унизил меня. Показал, кто здесь хозяин… — Она обвела рукой пустой, эхом отдающий коридор. Каменные стены впитали её слова. — Сейчас показательная порка не выйдет. Народу нет.
— Мне любопытно, — начал я, намеренно выбирая формулировку, чтобы подчеркнуть пропасть между нами, — а для командира крыла ты сделаешь чай покрепче? Чтобы результат был более… впечатляющим? — Я сделал небольшую паузу, не прерывая зрительного контакта, позволяя скрытому смыслу просочиться в её сознание. — Или, может, слаще? Чтобы затушить горечь и бренность этого мира?
О том, что чай будет смертельным, я промолчал. Подозревал, что обе стороны и так прекрасно это осознают.
Прежде чем она успела выдать очередную колкость, я заметил в её глазах нечто новое — едва уловимую вспышку не гнева, а тревоги. Светло-карие глаза с вкраплениями синего и янтарного будто потемнели, стали чуть синее. Даже в холодном свете магических ламп я увидел, как синий оттенок вытеснил тёплый карий. Её зрачки расширились, взгляд на мгновение расфокусировался, ускользнув от меня, будто она прислушивалась к чему-то внутри себя или снаружи.
Это новое состояние Сорренгейл поразило меня. Она дерзила мне сотни раз — перед командирами отрядов, другими командирами крыльев, даже при обычных кадетах. Я был уверен, что не смутилась бы и перед самим комендантом. Осознавала ли она, какой невероятной свободой уже обладала? Любого другого на её месте я бы давно сломал или отправил чистить отхожие места до конца обучения в академии. Но с ней было иначе. И сейчас причина этой тревоги… она явно шла не от меня.
Инстинкт сработал раньше мысли. Я чуть отступил, сместил центр тяжести, одним быстрым, скользящим взглядом окинул полумрак коридора — сгущающиеся тени под аркой, мерцающий магический свет в глубине. Мозг лихорадочно перебирал варианты: что могло вызвать тревогу? Запах? Приглушённый звук? Изменение в движении воздуха?
А затем она сделала резкое, нервное движение — отступила на полшага в сторону, и её рука непроизвольно потянулась к шее. Словно пытаясь сбросить внезапную скованность, она коротко, почти незаметно размяла себе затылок.
В следующее мгновение краем зрения я уловил лёгкое, почти невесомое движение у неё за спиной. Что-то светлое, шелковистое ослабло и соскользнуло с её собранных волос.
Рука среагировала сама — быстрый, точный щипок указательным и большим пальцами в пустоте. Я поймал падающую ленту, едва ощутив тонкое, прохладное скольжение шёлка по подушечкам пальцев.
Наступила тишина. Глухая, плотная, которую нарушали лишь смутные отголоски кадетских голосов, доносившиеся из соседних коридоров, будто из другого мира.
Её волосы — светло-каштановые, почти русые у корней — от середины длины и до кончиков отливали холодным серебристо-белым светом, будто в них застряли осколки лунного света. Они рассыпались теперь совершенно свободно, волна за волной, окутав узкое пространство между нами запахом незнакомых полевых трав, засохших цветов и чем-то ещё неуловимым. Пряди мягко упали на её плечи и спину, обрамив внезапно побледневшее, почти хрупкое лицо, сделав его иным — более открытым, уязвимым.
Я медленно опустил взгляд на свою руку. На ладони лежала лента. Простая, тонкая, шёлковая. Когда-то, должно быть, ослепительно-белая, а теперь — цвета старых, чуть пожелтевших от времени книжных страниц или цвета забытых писем.
Поддаваясь незнакомому импульсу, я перевернул ленту и провёл по ней подушечкой большого пальца, скорее по привычке исследовать любую вещь в руках, чем с целью что-то рассмотреть. Шёлк был тоньше, чем я ожидал, почти невесомым, приятным и прохладным на ощупь.
И тут мои пальцы застыли. Потом повторили движение, уже намеренно, вчитываясь в кожей. Шок, резкий и ледяной, ударил по позвоночнику прежде, чем разум осознал причину. Я поднёс ленту ближе к глазам, в полосу света от ближайшей лампы. В тусклом сиянии, на обратной стороне, едва проступали линии. Не просто переплетение нитей, а чёткий, знакомый в глубине памяти узор. Тиррские руны. Вышитые тончайшей серебряной нитью, они были почти невидимы глазу, пока их не нащупаешь.
Меня пронзил холод, будто изнутри, выжег весь адреналин одним мгновением. Рука предательски дёрнулась, едва не выпустив ленту. Я узнал её. Не похожую — именно её. Одну из тех, что хранились в резной шкатулке из тёмного дерева у Талии… в те времена, когда я ещё верил, что могу звать её матерью. Эти руны — благословение на сдержанность и силу духа, их вышивали только для знатных семей Аретии.
Игра резко кончилась, оставив после себя вкус пепла и металла на языке. Адреналин, что секунду назад сладко жёг кровь, обратился в тяжёлый, свинцовый осадок где-то в районе ребер. Подняв голову, я встретился с её взглядом. В её глазах уже не было тревоги — только вызов, щитом прикрывающий внезапную наготу перед чужим взглядом.
— Откуда она у тебя? — мой голос прозвучал отстранённо, низко, без намёка на прежние подтрунивания, плоский и опасный, как лезвие меча.
Вопрос был пустой формальностью. Я знал ответ. Каждый завиток руны кричал его. И от этого знания в каменных стенах коридора стало вдруг тесно, душно и невыносимо холодно одновременно, будто пространство сжалось вокруг этой ленты.
Она молча, с тем же немым вызовом смотрела мне в глаза, сжав губы. Было видно, что для неё это не просто украшение — это была частица прошлого, броня или амулет. И отвечать она не хотела, не собиралась. Но мне было необходимо услышать это. Требовалось подтверждение того кошмара, что уже складывался в голове в чёткую, ужасную картину.
Я сделал широкий, неслышный шаг в её сторону, встав так близко, что между нами остались лишь сантиметры холодного воздуха, пропитанного запахом её рассыпавшихся волос. В висках гулко, как барабаны перед казнью, отбивался ритм собственного сердца. Всё тело напряглось, готовое к действию, к которому не было инструкций.
— Кадет Сорренгейл, — сказал я, и каждое произносимое слово было смертельным словно опускающаяся гильотина, — я требую ответа на свой вопрос.
Тишина после этих слов была громче любого крика.

Ветер бил в лицо, рвал дыхание, вырывал мысли — и это было хорошо.
Капли дождя нещадно хлестали по щекам, затекали за ворот – и это уже было не так приятно. Ледяные, кажущиеся маленькими, острыми льдинками, они больно царапали кожу. Но Астерина привыкла к боли. Как и привыкла никогда не показывать её.
- Манона, думаю, тебя порадует, что я не принимала удары покорно и безропотно..
Сколько времени прошло с того разговора? Недели, месяцы? Она потеряла счёт. Физические раны затянулись, но случилось ли то же самое с душевными ранами Манон? Простила ли она себя? Приняла ли то, что поведала ей Верховная ведьма? Астерина не винила свою главнокомандующую ни за то, что случилось в Рафтхоле, ни за то, чем это потом обернулось для самой заместительницы, но она точно знала, что моральный дух её двоюродной сестры сейчас находится в весьма скверном состоянии. Она видела это в её глазах, когда, плача, не о своей скорой гибели, но о тоске по тому, чему не суждено случится, озвучивала свою последнюю просьбу верной соратнице.
- Манона, верни наши кланы на родину…
Полёт всегда очищал. Делал всё лишнее несущественным. Заставлял сосредоточиться на том, что действительно важно. Послание. Последние слова, последний приказ, отданный ей, как первой заместительнице… Кого?  Главы отряда Тринадцати? Или как двоюродной сестре последней крошанской королевы?
Раньше, в славную пору, когда ведьмы рассекали небо на метлах из железного дерева, полёты были отдушиной для каждой из них. Способом отпустить груз, сбросить якорь и сосредоточиться на борьбе. Астерина всю жизнь жила в борьбе, потому что иного выбора просто не было. Но после встречи с Манон в ней зажглась крошечная искра надежды, что они могут иметь это право выбора. И теперь, когда всем стала известна правда, Астерина была готова с удвоенным усердием бороться за новый, лучший мир для своего племени, и за свою новообретенную королеву.
Крылья небесно-голубой драконихи держались ровно, привычно, будто тело само знало дорогу. Астерина держалась выше облаков, не желая, чтобы её заметили раньше времени. Однако в такую погоду даже Нарене можно было заметить только в случае, если всё её тело будет объято огнем. Таким же ярким и безжалостным, каким владела королева, которую она пыталась отыскать. Аэлина Галатиния. Королева с огнём в крови и смертью за плечами. Та, о ком шептались даже ведьмы, пусть и делали вид, что им всё равно. Та, чьё имя звучало слишком часто рядом с пророчествами, войной и концами эпох.
Послание Маноны лежало под бронёй, ближе к сердцу. Не письмо — символ. Слова ведьм не всегда нуждались в чернилах.
Манона не объясняла. Она никогда не объясняла.
- Разыщи. Передай лично в руки. Остальное — не твоё.
Астерина не задавала вопросов. Но думала.
Она знала цену таким посланиям. Знала, как легко слова могут стать оружием, а молчание — приговором. Манона не стала бы отправлять её, если бы не была уверена: это необходимо. Или неизбежно. Не тогда, когда все тринадцать находились на волоске от гибели. Не тогда, когда их вековой уклад жизни полетел в пропасть Мората.
— Опасная игра, — пробормотала Астерина, уходя ниже.
Мертвые острова уже проступали внизу — тёмные, неровные, как рана на теле побережья. Место, где редко случалось что-то хорошее. Скалы Бухты поднимались навстречу, острые, как клыки. Астерина сжала челюсть — железо тихо напомнило о себе. Ведьма среди людей. Посланница среди тех, кто привык убивать гонцов прежде, чем слушать.
Если её заметят — она справится. Если нет — ещё лучше.
- В городе слишком тесно для тебя. Ты будешь меня ждать на одной из соседних скал, но я не буду возражать, если ты пообедаешь кем-то слишком любопытным или недружелюбным, договорились?
Драконица не могла ей ответить, но Астерина знала, что та в точности выполнит все её указания. Наездницы имели особую связь со своими драконами.
Значительно снизившись, она спрыгнула с дракона невдалеке от хлипких деревянных причалов, и её тело мгновенно сковали ледяные океанские воды. Тело будто занемело, но Астерина заставила себя двигаться, выныривая на поверхность и с трудом плывя в сторону спасительной суши. Она бывала и в худших ситуациях. Не сдастся и сейчас.
Доплыв до причала, ведьма тяжело вывалилась на дощатый парапет и позволила себе пару минут передышки. Воздух здесь пах солью, дымом и чем-то старым. Опасным. Знакомым.
Астерина выпрямилась, позволив глазам осмотреться, а ведьминому чутью оценить обстановку вокруг. Вероятно из-за погоды, людей видно не было. Лишь перестукивание пустых лодок друг о друга и приглушенный гул шумных пьянчуг, доносящийся, скорее всего, из ближайших к причалу пабов.
- Мне бы тоже не мешало согреться и обсохнуть, - с досадой пробормотала ведьма, зябко передергивая плечами и ухмыляясь, - негоже в таком виде показываться королеве. Если, конечно, слухи не врут и она действительно здесь.
Её голос был наполнен сарказмом и долей снисхождения. Но, что бы ни скрывалось за этими словами, Астерина знала одно: с этого момента дороги ведьм и огня переплетались. И назад пути уже не будет.

Прошло больше года с тех пор, как я добровольно оставил пост советника верховного правителя Двора Весны, оставив его на пылающих руинах былого величия. Время для меня тянулось, словно сотни лет, пропитанных вкусом пепла и приторной горечью цветущей вишни. Словно проклятый, я не мог найти себе места ни во Дворе Осени, ни во Дворе Весны, ни, к моему удивлению, даже во Дворе Ночи. О Городе Звездного Света я, как и многие, не знал, но даже в этом вольном городе, не знавшем правления Амаранты и обойденном войной, я не обрел покоя.
И тут удачно подвернулась миссия по поиску союзников в войне против Сонного Королевства. Словно Котел в издевку подкинул мне жалкую возможность почувствовать себя нужным.
Я много путешествовал по землям людей, но и там понял, что мое место где-то в другом месте: их коротких жизней не хватило бы, чтобы принять фейцев. Огромный мир сузился до размеров клетки, и куда бы я ни держал путь, меня всегда ждало место, где я был недостаточно образован, недостаточно силен, недостаточно подходящ – слишком отчужден. Мир словно отвергал меня, словно я был чужеродным элементом, занозой, болезнью, от которой нужно избавиться.
После победы над узурпатором все вернулись к привычной жизни, к более приятным занятиям, словно ничего и не было. Притиания освободилась от оков завоевателей и жестокости. А я… я, в силу своих собственных действий, остался один, словно изгой, проклятый вечно скитаться в одиночестве. За столетия жизни я так и не обрел дом. Раньше я думал, что это Двор Весны, но то, как легко я отказался от него, пугает меня до сих пор – словно предал себя, вырвал часть своей души. Всем существом я понимал, что место подле Тамлина не мое, я лишь временно его занимал, словно обманщик. Дай Котел сил Тамлину восстановить Весенний Двор и вернуть ему былое процветание и… хоть какое-то подобие порядка. Возможно, тогда, наблюдая со стороны, я смог бы найти себе какое-то подобие цели.
Время я проводил то тут, то там, большей частью, конечно, с Юрианом в мире людей. Мы просиживали целые вечера в его небольшом доме, где он также пытался оставить прошлое и жить настоящим.
Мой облик, разумеется, не оставался незамеченным. Те, кто не пытался меня убить, просто боялись, и этот страх был мучительнее ненависти. Я видел их страх, их неприязнь, и каждый взгляд, полный ужаса, ранил меня. Заостренные уши я мог скрыть под плащом, но магический металлический глаз скрыть было невозможно. Я несколько раз надевал повязку, но мой вид все равно оставался пугающим, ибо сама атмосфера вокруг меня была пропитана магией, и люди на интуитивном уровне понимали, что я часть другого мира. Кроме того, смотреть на окружающий мир одним глазом крайне сложно. Я, конечно, мог бы облегчить себе жизнь и принять человеческий облик, но начинать строить жизнь с помощью обмана – это тупик, таких дорог у меня уже было предостаточно.
Раз в месяц, когда внутри что-то звенело и начинало болезненно жечь, словно рану, которую вновь и вновь вскрывают, не давая затянуться, я посещал Элейн Арчерон, свою пару – увы, пока только я считал ее таковой, теша себя иллюзией, что однажды все изменится. И каждый раз, видя ее счастливую улыбку, обращенную не ко мне, видя ее глаза, сияющие от радости в обществе другого, я чувствовал, как осколки моей неполноценности вонзаются все глубже под кожу, с каждым ударом пронзая мою душу, делая меня похожим на тряпичную куклу. Что ж, хотя бы куклы кому-то нужны.
И вот, несколько месяцев назад ко мне явился Эрис, мой старший и, как водится, «горячо любимый» брат. Он был одет в свои обычные бардовые тона, а его взгляд был полон насмешки и показного сочувствия. Он поклялся, что отец простил все мои прегрешения и устал от позора, что его младший сын, словно голодная собака, ластится ко всем на свете и уже успел изрядно пасть в глазах благородных фейцев, поселившись среди этих… людей. Немного поразмыслив (минут пять, не больше), я решил принять предложение моей семьи. Юриан ради приличия сделал вид, что ему грустно, когда я покидал его. «Дома» меня ждал «теплый» прием от отца: пара увесистых оплеух, несколько ударов в живот и злобное шипение о том, чтобы я больше не смел позорить его славное имя. В честь моего возвращения родные закатили мне «шикарный праздник», и мне было запрещено покидать покои несколько недель. После этих событий все вернулось в то состояние, будто я никогда и не покидал Двор Осени. Единственный, кто была по-настоящему рада моему присутствию, – это моя мать. Однажды вечером она пришла в мою комнату и рассказала, как она скучала в мое отсутствие, а перед уходом подарила подвеску в виде огня, сказав, что это единственная вещь, которая ей осталась от семьи.
Дни сменяли друг друга, недели сменяли дни, и вот меня ждала очередная встреча с той, кто, казалось, всеми фибрами души жаждала покоя от моей персоны.
Я понятия не имел, что можно подарить невестке верховного правителя Двора Ночи, у которой было всё. А если чего-то и не было, то стоило произнести несколько фраз, и желаемое тут же оказывалось у ее ног. Её характер был для меня загадкой, ведь за всё время, что я мог провести с ней, Элейн практически не разговаривала. А Неста, ее старшая сестра, словно коршун, следила за каждым моим вздохом, считая, как часто я дышу. Я уверен, если Неста решит, что я слишком часто дышу рядом с ее сестрой, она назовёт точное число допустимых мне вздохов, прежде чем меня вышвырнут из дома. Не удивлюсь, если она уже разработала систему штрафов за превышение лимита.
Я не знал, любит ли Элейн читать. У меня было много книг; когда носишь клеймо самого младшего и слабого сына, ничего кроме чтения и не остается. Я посетил огромное количество миров, даже не выходя из комнаты. Страницы книг были моими проходами в другие реальности.
Я точно знал, что у Арчерон было увлечение готовкой и садоводством, но я уверен, что ничего из этого не годилось в качестве подарка. Не мог же я преподнести ей набор котелков или садовый инвентарь! Хотя, может быть, пара редких семян из далеких земель… Мысль показалась мне абсурдной, но в то же время забавной.
В великий праздник Солнцестояния я провел в кругу своей семьи. Пускай мы никогда не были примером идеальной семьи, но где-то в самой глубине своей души я чувствовал привязанность к братьям. Я безмерно любил свою мать, судьба которой была незавидной, хотя и обычной для фейских женщин. Я не то чтобы уважал… скорее, принимал своего отца. Мы не обменивались подарками, как было принято в других, нормальных фейских семьях, но довольно неплохо провели время за ужином. Эрис на удивление не вел себя как законченный засранец, и, словно считывая его настроение, остальные братья вели себя так же. После ужина я отправился к Тамлину. Его владения выглядели заброшенными и отрешенными, но сам верховный правитель был в достаточно хорошем настроении. Несколько слуг вернулись в его дворец и наспех пытались привести все в относительный порядок. На страже спокойствия стояло несколько стражников, никого из них я не знал. Это осознание больно ударило по моему самолюбию, напоминая, что я тут теперь только гость. После Тамлина я совершил переброс в Веларис. Я оттягивал этот момент настолько, насколько мог себе позволить. В груди что-то неприятно тянуло, натягивало и жгло. В какой-то момент из глаз брызнули слезы. Мне стало обидно, что только я чувствую дискомфорт существования и своих парных уз, а Элейн, судя по всему, таким недугом не страдала.
Ноги сами несли меня по привычному маршруту. От своих мыслей я очнулся, когда прошел добрую половину бесконечных ступенек, поднимающихся к дому Ветра. Казалось, их было не меньше десяти тысяч. Другого способа попасть в дом, кроме крыльев, не существовало. Магический покров надежно защищал дом от любого переброса. А стоять и звать Фейру, чтобы один из крылатых ее друзей поднял меня вверх, было крайне унизительно. Это был бы очередным ударом по моей и без того пострадавшей гордости.
Восхождение по лестнице заняло огромное количество времени, и я был не то чтобы против. С одной стороны, я очень хотел увидеть Элейн, но с другой, осознавал, насколько я обуза для нее и что своим появлением я просто испорчу ей праздник. Добравшись до вершины, я постучал в дверь.
После короткого ожидания, слишком короткого, судя по ощущениям незванного гостя, мне открыла Фейра, верховная правительница Двора Ночи, женщина, некогда бывшая моим другом, сейчас же она была кем-то вроде приятельницы, хотя мы оба старательно делали вид, что сохранили нашу дружбу, хоть каждый из нас и знал, что это не так. В её глазах я видел смесь сочувствия и усталости.
– Добро пожаловать, – с теплой улыбкой произнесла она, и в этот же момент я осознал, что в общем-то я ничего не принес ей в дар, как хозяйке дома. Где-то в глубине дома, скорее всего в гостиной, остальные члены внутреннего круга Ризанда праздновали. До меня доносились обрывки смеха и разговоров.
– Она в саду? – еле слышно произнес я, было чувство, что под конец празднования Элейн спрячется в свою раковину и найдет сотню причин, чтобы оставить друзей без своего внимания. Фейра грустно посмотрела в направлении сада, она знала, как мое присутствие воспримет ее старшая сестра, да и я сам знал. Но что-то внутри меня ломало против моей воли, делало слабым и бесхребетным, это меня злило, но я знал, что воспротивиться узам – подписать себе медленный и весьма неприятный приговор. Многие пары жили, игнорируя свои узы, но никто из них не был по-настоящему счастлив и доволен. Я не хотел такой судьбы ни для себя, ни для Элейн.
– Я знаю, – тихо шепчу я Фейре, подтверждая ее догадки. Да, я знаю, что я не пара. Я знаю, что не достоин, я знаю, что меня отвергли, но раз за разом я оббиваю их пороги, надеясь на другой исход. Но на какой? Мысленно проносится у меня в голове. Да я и сам не знаю. Я просто чувствую, что разрыв уз – это неправильно. Но и осознаю, что это мое будущее.
– Я не надолго, – отвечаю я Фейре на ее печальное молчание. Насколько я пал, что получаю настолько жалостливые взгляды?
Фейра все еще молча пожимает плечами и рукой указывает в сторону оранжереи. Её взгляд говорил: "Будь осторожен".
– Удачи, – шепчет она. И я ей благодарен за это, хоть и знаю, что удача уже давно покинула меня.
– Спасибо, – тихо произношу я. Мне гадко на душе, потому что все присутствующие фейцы нас отлично слышат, а Азриэль услышал мои шаги еще до первой ступеньки, я уверен, певец теней знал, что я буду идти бесчисленное количество крутых ступеней вверх.
Я вошел в оранжерею в тот момент, когда девушка едва касалась цветов своими тонкими и бледными пальцами. Её рука замерла, будто в трансе. Лунный свет, проникающий сквозь стеклянный потолок, окутывал её фигуру нежным сиянием. Я молча смотрел, в горле неприятно пересохло. Привет? С праздником? Я не знал с какой фразы начать разговор, да и не хотел. Я молча стоял и смотрел, пока наши взгляды не встретились. Я тепло улыбнулся, я старался выдавить из себя самое искренее добродушие, но в попытках быть кем-то, мое настоящее "я" потерялось.
– С праздником, – тихо произношу я. А вокруг будто не хватает воздуха, Мать всемогущая, надеюсь Неста не перекрыла мне кислород. Наверное, нужно было проверять дыхание каждое утро, раз уж являюсь её потенциальной мишенью. Мне нечего ей сказать, нужно было думать заранее, нужно было создать план. Но в голове лишь тишина, нарушаемая лишь эхом собственных глупых надежд.
– Я принес тебе подарок. Будто таких безделушек она не видела никогда, да я уверен, что даже в человеческой жизни их было сотни, не говоря уже о фейской. Я молча кладу бархатный мешочек на лавочку рядом с девушкой, стараясь её ничем не потревожить, будто она одна из тех цветов, что она так нежно касалась.

Трон вовсе не кажется таким привлекательным, когда власть выбираешь не ты, а кто-то заботливо толкает в её тиски. Кардан никогда не мечтал сделаться повелителем Эльфхейма, ему вполне хватало привилегий принца. Не то, чтобы рождение в королевской семье сделало его хоть чуточку счастливее — нет, скорее напротив — однако глупо не использовать то, что было даровано судьбой. Он рос с мыслью и надеялся всю свою жизнь, что корона достанется кому-то из старших братьев или сестер. Но никогда не стоит недооценивать силу придворных интриг, способных перевернуть с ног на голову всё, что было известно прежде. И вчерашний аутсайдер, на кого ровным счетом никто ставок не делал, сегодня становится самодержцем. Тут впору бы радоваться, благодарить рок, ниспославший осуществление мечтаний любого уважающего себя принца. Но Кардан не был любым, не был уважающим себя (хоть и тщательно скрывал), на правление смотрел как на ярмо и всеми возможными способами пытался избавить себя от возможной абузы, потому и вынужден был заключить унизительную во всех смыслах сделку. Его заставили. Лишили права выбора, вероломно предав в самый неожиданный момент, когда казалось, что вот-вот и всё закончится благополучно.

Гадкая смертная Джуд! Трудно отыскать существо вероломнее, чем эта особа. А еще говорят, что фейри верить нельзя. Фейри, в отличие от жалких людишек, обманывать не способны, и все об этом знают! Кардана откровенно бесило, как ловко эта наглая девчонка обвела его вокруг пальца, словно он ребенок какой-то, а не наследник правящей семьи, с детства выживавший в одной банке со змеями. Он научился думать, как недоброжелатели, обращать козни себе во благо, не видеть и не слышать тех, кто причинить вреда не способен. Он упивался чужим ядом, как если бы то был великолепнейший из нектаров. Пока о тебе говорят, пока ты стоишь поперек горла — ты значим. И не важно, обожают тебя или ненавидят, важно оставаться у всех на устах. Отпрыск правителя не мог быть слабаком, не мог быть ранимым, а потому следовало явить миру то, что тот хотел видеть — худшего из возможных наследников, а затем и повелителей.

Тем вечером король находился в тронном зале. А где ему ещё быть? К этому стулу он отныне как гвоздями приколочен, нравилось это ему или нет. Когда не можешь избежать чего-то, нужно приложить все усилия, чтобы скрасить унылое бытие. Он и скрашивал как умел, а потому устраивал кутежи вместе со своим верным министром увеселений. Надо признать, старался Локк так себе. Этот придурок всегда больше был сосредоточен на том, чего желал сам, нежели на том, чего просила душа его короля. А потому, развалившись на троне как на удобном кресле и закинув ноги на подлокотники, Кардан скучал, покачивая в руке хрустальный бокал на высокой ножке. Сколько таких уже опрокинул в себя он не знал, не считал нужным вести учет. К чему, если содержимое не делало рутину веселее, скорее наоборот, раздражало лишь сильнее? Но требовалось сдерживаться, не зубоскалить и не пытаться всех выгнать пинком под зад, хоть и очень хотелось.

Вялый взгляд следил за изгибами тела танцовщиц в легких одеяниях. Из-за невесомых тканей, собранных лишь в нескольких местах, показывались то стройные ножки, то оголялась грудь, а девушки изгибались причудливым образом, совсем как цветы. Кардану  было откровенно плевать на их прелести, столь активно демонстрируемые любому желающему. Он склонил набок голову и смотрел, редко и медленно моргая, как если бы был под гипнозом. И изо всех сил старался не зевнуть. Вскоре и причудливая музыка, и замысловатые танцы ему наскучили. Король сделал жест рукой, велев танцовщицам убираться, и подозвал к себе Локка.

— Это всё, на что способен мой министр увеселений? — не выражая никаких эмоций, кроме скуки в голосе, спросил он. — Это самая унылая вечеринка из возможных. Твой король разочарован.

Одним рывком он поднялся с трона, спустился с помоста, пренебрежительно махнув руками, чтобы придворные не смели к нему приближаться. Насмотрелся он на чужие ужимки и попытки угодить. До тошноты насмотрелся. Потому отправился на балкон. Глядеть на природу куда приятнее, чем изо дня в день лицезреть одни и те жефизиономии и делать вид, будто не знаешь, что этим всем фейри от тебя надо. Никого не интересовал сам Кардан, его заботы и нужды. Все вокруг видели корону, а затем уже голову, на которой она надета. Облокотившись на перила, король закрыл глаза, медленно вдохнул, а затем выдохнул. Прохладный ветер похолодил кожу и позволил представить, что всё вокруг на секунду перестало существовать. Всего несколько секунд передышки, а потом потребуется вновь надеть маску и играть до самого утра.

— Ваше величество, — услышал он голос Локка.

С деланным безразличием Кардан обернулся.

“Что тебе ещё нужно?” — читалось в его взгляде, от которого улыбка министра несколько померкла. Впрочем, совсем ненадолго.

— Если ты не скажешь, что выписал из борделя дюжину отборных проституток, можешь проваливать, — проговорил Кардан и по-свойски хлопнул приятеля детства по плечу.

Ухмылка Локка вмиг сделалась еще более глуповатой. Пыльцы что ли перенюхал? Когда только успевает?

— Пока нет, но все будет, — поспешно отозвался министр увеселений. — Мы играем в фанты, и мне нужна ваша вещь.

Король хмыкнул. Зная Локка, фанты в его интерпретации превратятся в жестокую публичную порку, не меньше. Тем лучше. Собравшимся прихлебателям не повредит хоть иногда получать по заслугам, пусть и не вследствие законного суда. Кардан снял с мизинца перстень с рубином и бросил в пестрый мешок приятеля. Тот поклонился, позволив Величеству вновь занять ненавистный трон. Полупустой бокал, который был оставлен на подлокотнике, за время его отлучки сделался вновь наполненным. И Кардану ничего не оставалось, как пригубить хмельной напиток и продолжить наблюдать за представлением.

Собравшиеся лакали нектар из плоских блюдец, поставленных на пол, изображали балерин на перилах ограждений, кто-то делал неуклюжие комплименты, до которых Кардану не было никакого дела. Особо невезучим приходилось проявлять чудеса бесстрашия и акробатики в попытках прокатиться на люстре. Стоит ли говорить, что люстра не выдержала таких издевательств и рухнула? А когда зал заполонили пищащие девицы в напудренных париках и в белье прошлых эпох, в зале стало оживленнее некуда. Спустя время одна из таких дам сидела у Кардана на коленях и открывала рот, когда он маленькой ложечкой кормил её тортом, словно та была ручной зверушкой. Хотя почему “словно”? Она и была. Ошейник на шеё и щенячий обожающий взгляд были тому подтверждением. Её не требовалось даже зачаровывать…

Вмиг сделалось противно и от ситуации, и от окружения, и от самого себя. Он хотел было велеть своей игрушке убираться, но массивные двери распахнулись и в зал вошла Джуд. Одновременно с этим рука Кардана по-хозяйски легла на бедро девушки, а пальцы чуть сжали бархатистую кожу. 

— Мой любимый сенешаль! — воскликнул король с деланным восторгом. — Ты по делу пришла или чтобы испортить нам веселье? Снова, надо отметить.

Тут же к Джуд подкрался Локк и, пользуясь случаем, надел на её руку мешочек с предметами.

— Тяни, Дуарте, — сверкнул глазами король. — Теперь ты тоже участвуешь в игре.

в новых местах всегда есть нечто предсказуемо разочаровывающе. сначала они старательно изображают значимость - будто способны что-то изменить. но в итоге всё остаётся прежним - люди говорят слишком много, чувствуют слишком громко и наблюдают слишком мало. невермор не стал исключением из правила. единственное допущение в том, что здесь странности возведены в ранг обыденности, а поэтому теряют всяческую ценность. когда каждый пытается казаться особенным, подлинная особенность неизбежно обесценивается. шум остаётся шумом, даже если его называют индивидуальностью. впрочем… меня это устраивает. на фоне общей суеты легче замечать отклонения, а наблюдение, как показывается практика, оказывается полезнее участия.

меня уверяли в том, что эта академия для изгоев - другая. что здесь можно найти тех, кто мыслит иначе. что она способна изменить жизнь до неузнаваемости. как будто я в этом нуждалась.

не нужно быть гением, чтобы опровергнуть каждое из этих утверждений. здесь всё так же предсказуемо, как и в любой другой школе. поведение, реакции, даже маршруты - всё поддаётся простой системе. люди повторяются. с тем же упорством совершают одни и те же ошибки. с поразительной точностью воспроизводит одинаковые эмоции. это не заслуживает отдельного внимания, а от того быстро утомляет.

и всё же одна деталь оказалась достойной фиксации. почти неуловимая, но настойчивая. въевшийся целенаправленный запах неизбежности и плохо скрытого умысла - будто бы некто, в кого верят ранимые до правды, уже решил, чем всё закончится, но из вежливости не сообщает. скелеты в шкафу всегда интригуют больше своих обладателей. люди склонны стараться контролировать то, что о них думают, и почти никогда - то, что они скрывают. именно поэтому всё тайное становится явным. достаточно не вмешиваться. не задавать лишних вопросов. ответы всё равно проявляются - в паузах, в быстрых взглядах, в том, что остаётся невысказанным.

и в том, как кто-то чересчур часто оказывается рядом.

случайности - удобная выдумка для тех, кто не умеет замечать закономерности. обычно совпадением называют то, что слишком аккуратно повторяется, чтобы быть хаотичной нормой. те, кто склонен к большему анализу, учитывают регулярность. и он появлялся в пределах допустимой дистанции достаточно часто, чтобы это можно быть списать на архитектуру викторианского замка или банальное предпочтение проводить время в одних и тех же местах. невермор в этом смысле был удобен: его стены и коридоры сами по себе создавали иллюзию неизбежных встреч. здесь легко поверить, что ты просто оказался рядом, и ещё легче - что это совершенно ничего не значит. но вопросы всё равно возникают. просто чуть позже.

его я заметила не сразу. не потому что он старался быть незаметным, скорее наоборот. в нём не было ни попытки спрятаться, ни желания произвести впечатление. он не играл в привычные социальные роли, которые здесь принято надевать так же, как и установленную регламентом форму. не стремился раствориться в группе, не пытался её возглавить или нарочно избежать. как будто сама идея принадлежности к чему-либо не входило в список необходимых условий выживания. он существовал в этом социально приемлемом конструкте так, словно не считал нужным согласовываться с ожиданиями окружающих. не подстраивался под ритм чужих разговоров, не искал одобрения в посторонних взглядах, не выбирал сторону там, где остальные уже разделились по удобным категориями. у него просто не было заметных мотивов. по крайней мере тех, которые принято считывать с первого раза. кто-то назвал бы его скучным, но для меня это ощущалось как отсутствие белого шума, который большинство людей принимает за личность. и именно это казалось… непривычным.

он не был изгоем. скорее выражал отстранённость без демонстративного холода, коим сквозило от меня. тонкая грань, которую большинство легкомысленных подростков даже не пытается различить. они путают дистанцию с отчуждением, молчание - с отсутствием мыслей. в их понимании любое несоответствие должно быть либо исправлено, либо высмеяно. всё, что не укладываются в простую схему “свой-чужой”, вызывает у них почти болезненное желание сию секунду дать этому определению. он этому не поддавался, и, стоит признать, это подкупило.

очередная встреча произошла так же естественно, как и предыдущие. тихий коридор - после занятий здесь почти никого не бывает, за исключением заучек, проводящих дни в библиотеке так упорно, будто пытаются раствориться в чернилах на пожелтевших страницах. в такие моменты холодным камень кажется более честным, без попыток изображать жизнь там, где её на самом деле нет. я остановилась. не из-за него конкретно - скорее из-за привычки. он - тоже отклонение в маршруте. взгляд задержался, чтобы зафиксировать детали: положение, дистанцию, отсутствие явного напряжения. он, в свою очередь, не сделал того, чего обычно ожидают люди в подобных ситуациях. не попытался заполнить паузу бессмысленной фразой, не обозначит неловкость, не ускорил шаг, чтобы избежать контакта. мне уже было известно о слухах, что быстро распространялись о “новенькой аддамс” в стенах учебной тюрьмы. здесь любят такие конструкции - они позволяют окружающим чувствовать себя менее второстепенными персонажами импровизированного романа. и, как правило, это работает: большинство либо сторонится, либо пытается компенсировать страх показным интересом. он - нет.

я замечала его взгляд на себе и раньше, просто не придавала этому значения. люди смотрят, всегда и без исключений. обычно без понимая, реже с определённой, достаточно примитивной целью. я отошла к окну, сохраняя нейтральную дистанцию. стекло было холодным, почти безразличным, как и всё здесь, есть перестать искать в нём скрытый смысл. свет падал косо, размывая линии коридора, делая его чуть более ассиметричным, нежели он есть на сама деле. слегка наклонила голову, изучая его так же, как изучают недопустимую переменную в давно выстроенной системе - не столько интерес, сколько необходимость решить всё до того, как оно начнёт влиять на остальное.

- ты либо очень плохо умеешь избегать встреч, - произнесла я ровно и чётко, не отводя взгляда. практически методика допроса, без лишнего смягчения формулировки, исключительная констатация факта. - либо слишком хорошо умеешь делать вид, что они случайны. тебе действительно что-то нужно… или ты просто проверяешь, насколько долго я буду это игнорировать?

Я любил 10 Королевство, гораздо сильнее родного 9. Благо контрабандное зеркало-портал было припрятано очень надежно и работало безотказно. На протяжении 5 лет бизнес шел просто восхитительно! Я выменивал пыльцу у фей на дешевые стекляшки и толкал ее в мире без магии дороже кокаина, обменивал коробкИ с волшебными спичками у жуткого мальчика с холодными голубыми глазами на батарейки для магнитофона (да, чуть раньше я подарил ему магнитофон совершенно бесплатно, кстати, - инвестиции). Каждое исполненное желание не стоило мне практически ничего, зато приносило солидную прибыль. Ровно до этого визита...

Не успел я переступить сквозь зеркало, как меня накрыло стеной дождя. Вода низвергалась с небес, как будто какой-то глупый великан забыл закрыть кран в своей душевой. Местные называли его Богом, как по мне, крайне странная фантазия, но кто я такой, чтобы осуждать? Порыв ветра сбил с ног, и я покатился кубарем со склона, только чудом не переломав все кости, что было бы идеальным завершением карьеры... Но мне повезло, в придорожную забегаловку неподалеку я добрался насквозь мокрый, но живой и относительно здоровый. В уборной выяснилось, что пыльца, как и спички промокла. И это было очень неприятно... Нет, у меня все еще была банковская карта, которую я выменял у бомжа на бутылку Джека Дэниэлса (надо было видеть лицо менеджера Ковентри, когда Брэдли Нокс, в миру - Вонючка Брэд, решил оформлять карту...), но я пришел, чтобы заработать, а не тратить... Это не было жадностью, просто волчья повадка. От инстинктов никуда не деться, даже в мире без магии, где я и обернуться в волка-то не мог. Но на полную луну меня даже тут штормило знатно.

Приведя себя в порядок, я вышел в зал и, опустившись на стул у барной стойки, взглянул на бармена.

- Ну и погодка, да? - проговорил я качая головой.

Тот понимающе усмехнулся:

- Скажи спасибо, что "Йовин" обошел нас стороной, в прошлом году "Дарраг" оставил без электричества почти все Королевство.

Не все местные называли свою страну именно так, но те, кто использовал слово "королевство", вызывали во мне невольное уважение. Заказав чашку кофе и круассан, ибо нормального мяса тут все равно не было, я поинтересовался:

- Какие прогнозы?

Бармен лишь пожал плечами:

- Да черт его знает... А вы вообще как сюда добрались?..

Сделав глоток кофе, давая себе возможность придумать что-то логичное, я отозвался:

- Дальнобой. Этим отчаянным ребятам даже шторм не помеха.

Тот кивнул, удовлетворенный ответом, а я оглядел почти пустой бар. За дальним столиком сидел хмурый мужик с кружкой пива, с такими я предпочитал не связываться, особенно когда нечего было предложить. На противоположной стороне барной стойки, бросая на меня голодные взгляды, тянула коктейль через соломинку жрица любви. Дама была пропитана алкоголем и дешевым одеколоном с ароматом розы. Никогда не был ханжой, но сейчас подступила тошнота. Приближалось полнолуние, не иначе... Слишком обостренное обоняние. Я попытался отвлечься на телевизор, что мостился на верхней полке, над баррикадой бутылок, но помехи все время прерывали трансляцию и понять нельзя было, ровным счетом ничего. Другое дело газета, что лежала первой полосой вверх... Огромные буквы и фото престарелой мадам мгновенно привлекли внимание. Заголовок статьи орал огромными буквами: "МЕЦЕНАТ ИЗ ВУЛПИТА СОЗДАЛА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ФОНД ДЛЯ СИРОТ". На фото благообразного вида бабуля держала в руках благодарственное письмо с подписью мера и улыбалась, сверкая винирами. У таких бабуль всегда были сочные розовощекие внучки и аппетитные ягнята...

Вот только название деревни... Вулпит?.. Волчья яма. Миленько.

Оторвавшись от газеты, к которой все время возвращался взгляд, я спросил как бы между прочим:

- А Вулпит далеко отсюда?

Бармен покачал головой:

- Около 20 миль... Рич будет мимо проезжать. - Он кивнул в сторону хмурого мужика с пивом. - Если нужно, попроситесь в попутчики, он обычно не отказывает.

20 миль - довольно большое расстояние, особенно если придется возвращаться пешком. Но у меня в любом случае больше не было выбора. Возвращаться через портал с пустыми руками хотелось не сильно, а прогулка до деревенской бабушки будет сродни отпуску. Разве оставит она промокшего путника на улице?.. Конечно, там могут быть собаки... И другие члены семьи. Но мне главное до бабки добраться, а уж природное обаяние сделает свое дело.

Как ни странно, Рич не отказал и оказался неплохим мужиком. Разговорами не донимал, да и пьян был не сильно. До деревни не довез, оставил под дождем на обочине, но у него был график, и я не обиделся. Поднял воротник пиджака, чтобы холодные колючие капли не падали за шиворот и принялся ждать попутку. И... Мне повезло и в этот раз. Машина остановилась, и водитель приспустил окно. Не раздумывая, потому что уже продрог до костей и стучал зубами так, что боялся раскрошить их к херам, я дернул ручку и скользнул на сиденье, попадая в теплое облако работающей печки и аромата, наполняющего салон. Видимо, водитель перевозил что-то очень вкусное... На миг прикрыв глаза, бессовестно наслаждаясь, я все же взглянул на своего спасителя и замер с приоткрытым ртом. Водитель не перевозил ничего, он сам был тем, что я счел бы крайне аппетитным, сочным и пиздецки вкусным. Рот мгновенно наполнился слюной, и я тяжело сглотнул.

- Я направлялся в Вулпит, но с тобой поеду куда угодно. - Широко улыбнувшись, я протянул руку для пожатия: - Клайд Вульф. Коммивояжёр. Обычно я торгую желаниями, но сегодня не мой день.

Амрена всегда вселяла страх. Не тот грубый, примитивный ужас, от которого срываются с места, — нет. Её страх был иного порядка: тихий, вязкий, проникающий под кожу и остающийся там, как тонкий слой льда, который не тает даже под огнём. Когда она входила в комнату, пространство менялось — неуловимо, но безошибочно. Словно мир на мгновение вспоминал, что в нём есть нечто древнее, не предназначенное для него. Сила, которая когда-то была её сутью. А теперь — лишь тенью, заключённой в слишком хрупкую оболочку. Её глаза — холодное серебро — оставались единственным честным напоминанием о том, кем она была. Ризанд знал: если бы Амрена захотела, она бы уничтожила врагов быстро. Возможно — слишком быстро, чтобы это вообще можно было назвать боем. Вопрос был не в том, может ли она это сделать. Вопрос был — захочет ли. И ещё — что именно её останавливает. Он не задавал этих вопросов. Не из осторожности — из расчёта. Некоторые вещи лучше оставлять не произнесёнными, чтобы не превращать их в необходимость ответа. Он доверял ей. Настолько, насколько позволял себе доверять кому-либо. И всё же он никогда не забывал, что её тело было компромиссом. Ризанд видел это. Всегда видел. И именно поэтому никогда не путал прошлое могущество с текущими возможностями. Он позволял тишине между ними натянуться, как струне. Не разрывая её — удерживая. Контролируя.

— Временно? — мягко повторяет он, и в его голосе нет ни раздражения, ни защиты. Только лёгкая, почти лениво отточенная насмешка. Он не спешит, скорее задаёт ритм. — Забавно, — продолжает он, чуть склоняя голову, будто рассматривает её под новым углом. — Ты говоришь так, словно уже видела исход. Скажи мне, Амрена, — тише, — это опыт говорит? Или привычка переоценивать неизбежность? —  Его взгляд скользит по ней медленно, внимательно, без спешки, без напряжения. Как у хищника, который не видит угрозы — только интерес. — Ты называешь меня наживкой, — он почти улыбается. — Как будто я не различаю разницы между приманкой и ловушкой. — Наклон головы. — Или как будто ты считаешь, что я не способен быть тем, кто эту ловушку ставит.

Он даёт ей немного времени  на раздумья. Чтобы она взвесила на весах все возможные фразы для ответа. Чтобы говорила не импульсивность, а логика и разум. Чтобы она пришла в себя. Чтобы была ему соратником. Его другом. Чтобы не вставала по другую сторону. Не играла против него, а поддержала. Потому что к кому ему идти, если не к ней? Кассиан и Мор сразу отметались. Азриэль был тёмной лошадкой. Он мог как сыграть на его стороне, так и на стороне его двоюродной сестры и главнокомандующего армией.

— Любопытно, — продолжает он, — как часто ты говоришь о том, кем я могу стать в худшем случае. — Едва заметная усмешка. — И как редко — о том, кем я уже являюсь. — Он выпрямляется чуть больше. Незаметно для постороннего глаза — но не для неё. — Я — Верховный правитель Двора Ночи, — спокойно, без пафоса. Как факт. — И пережил достаточно в рамках нашего возраста, чтобы понять, как устроены подобные игры. — Его голос становится тише. — И, что важнее, как их выигрывают. — Он не отводит взгляда. — Ты говоришь о жертве... но это удобное слово. Оно избавляет от необходимости признать, что кто-то просто действует иначе, чем ты бы хотела. — Пауза. — Или иначе, чем ты уже можешь. — Последняя фраза ложится между ними почти невесомо. Но в ней — чёткий, холодный укол. Он не развивает мысль. Это не нужно. — Амаранта рассчитывает на предсказуемость, — продолжает уже ровнее. — На страх, на реакцию. — Тень улыбки ложиться на его лицо. — На то, что кто-то вроде тебя назовёт это безрассудством и, может быть, на то, что я соглашусь с этим. — Его взгляд темнеет. — Я не соглашусь. Амрена, это дипломатический приём. Публичный. Обязательный, — каждое слово выверено. — Там будут все Верховные правители. Или ты предлагаешь мне в очередной раз подтвердить их худшие опасения? Замкнуться, отстраниться. Дать им повод считать, что Двор Ночи либо считает себя слишком особенными, либо вообще боится? По-настоящему гениальная стратегия. Как нам при таких раскладах при дальнейших конфронтациях искать союзников среди них?

Их просто раздавят при возможной войне Дворов, Амрена должна была это понимать. Им нужно было искать союзников. Показывать, что они могут быть полезны тем, кто не навредит. Что могут во имя определённых сделок предлагать свои силы. Могут быть играть не в одиночку, а командой. Потом что если случиться день, когда все Дворы объединятся против них одних (а так могло бы быть, если бы он игнорировал приём), то они не выстоят. Их сотрут с лица земли. И какой тогда толк во всём? Во всех его стараниях, его предков? Почему бы тогда прямо сейчас не взлететь до кромки облаков, а после не сложить крылья и не рухнуть камнем вниз.

— Ты права, — добавляет он спустя мгновение. — Я — центр конструкции. — Кивок в сторону стола. — Но ты упускаешь деталь. — Он чуть склоняется вперёд. — Центр — это не самая уязвимая точка. Это точка, через которую проходит управление. — Его слова звучат спокойно. Почти безэмоционально. — Убери меня — и система изменится, но не обязательно разрушится. Особенно если тот, кто пытается это сделать, не до конца понимает, с чем имеет дело. — Он даёт ей это услышать. И только потом — следующий удар. Тише. Точнее. — Ты говоришь так, будто я иду туда без контроля, — произносит он. — Будто я оставляю всё на случай. Но ведь… — Наклон головы. — Это не похоже на меня. И ты это знаешь.

Его взгляд снова скользит по ней — уже иначе. Более холодно. Более… расчётливо. Ризанду уже порядком наскучило слушать о том, какой он нерасчетливый и глупый идиот. Разве его внутренний круг не признавал его ум?  Его способности к анализу? Кто вообще не знал, что именно Верховный Правитель Двора Ночи самый искусный и коварный интриган. Кому, если не ему, играть в партию с Амарантой? Разве он выказывал такую же импульсивность, как тот же Кассиан? Или Мор? Откуда вдруг это взялось?

— Но, возможно, — почти задумчиво, — дело не во мне. Возможно, ты просто смотришь на это через призму того, кем была. — Очень лёгкий акцент на последнем слове. Если она ранит его словами, то и он тоже может. Но так, чтобы не переходить границу. Так, чтобы продемонстрировать какого это – когда тебя недооценивают. — А не того, кем являешься сейчас. — Тишина. Тон не меняется, не становится жёстче. И от этого звучит ещё опаснее. — Ты по-прежнему пугаешь многих и, поверь, это удобно. Но страх — не всегда равен силе. Особенно когда у силы есть границы. Я не недооцениваю тебя, Амрена, — продолжает он. — Никогда не недооценивал. — Короткий вдох. — Но и переоценивать не собираюсь. — Он откидывается на спинку стула, полностью возвращая себе пространство. Комната снова подстраивается под него. — Я иду туда не как жертва, — ровно. — И не как наживка. Я иду туда как переменная, которую невозможно просчитать. — Его взгляд фиксируется на ней. Спокойный, уверенный, непоколебимый. — И если кто-то в этой комнате забыл, что это значит… Я с удовольствием напомню.

Тишина после его слов не была пустой. Она была натянутой. Живой. И Ризанд позволил ей стать ещё плотнее. Не двигаясь с места, не меняя позы, он сделал единственное, что действительно имело значение — отпустил контроль. Не полностью. Ровно настолько, насколько счёл нужным. Сила не вырвалась вспышкой. Она просочилась. Сначала — едва уловимо. Как холод, который невозможно сразу определить: сквозняк ли это или просто показалось. Затем — глубже. Темнее. Гуще. Тени в комнате дрогнули. Не от света — от него. Они вытянулись, потянулись к нему, как будто узнавая, как будто возвращаясь к чему-то изначальному. Пространство вокруг стало вязким, почти осязаемым, словно воздух превратился в густую чёрную воду. Это не было угрозой. Это было напоминанием. Ризанд не менял выражения лица. Его взгляд по-прежнему оставался спокойным, почти ленивым — как у того, кто не прилагает усилий, потому что не нуждается в этом. Тонкая нить тьмы скользнула по краю стола, обвила ножку стула, на котором сидела Амрена, замерла — не касаясь, но обозначая границу. Не вторгаясь. Как жест. Он же смотрел на неё прямо.

— А границы… существуют для того, чтобы их обходили, — продолжил он. — Или использовали. — Едва заметное движение пальцев — и тьма у пола чуть плотнее сжалась, словно реагируя на саму мысль. — Вопрос лишь в том, кто это делает лучше.  Ты права, — добавил он спустя мгновение. — Я не всесилен. Но! Я достаточно близко к этому, чтобы остальные предпочитали не проверять разницу. — Тени чуть отступили.