Риорсон не просто противник, который по силе в хренову тучу раз превосходит меня. Он — грёбаная мозоль, которую даже кислотой не выжечь, и которая в самый неподходящий момент пульсирует болью, заставляя помнить о себе каждую секунду. Самовлюблённый говнюк, добившийся высокой должности и теперь козыряющий ею направо и налево. Но самое ужасное — я не могла винить его. На его месте любой, пожалуй, поступил бы так же. Дочь женщины, что подписала смертный приговор его отцу? Да, вселенная сама подкинула ему идеальную цель для мести. И до меня медленно доходило, что он выбрал для меня более изощрённую участь. Смерть не от быстрого удара. Не от простой расправы. Он хотел ломать меня медленно, методично, заставляя каждый шаг превращаться в ад. Ему не выгодно позволить мне уйти к Малеку быстро. Нет. Он хочет тянуть, выгибать, выворачивать меня изнутри, пока я не сломаюсь сама. Его идеальный сценарий — когда я сама подниму руки и сдамся, сломанная, пустая, раздавленная. А ещё хуже то, что он не просто убийца с ужасающей и редкой печатью. Ксейден Риорсон — это воплощённая угроза, которая умеет молчать так, что от этого хочется сбежать. Один взгляд — и холодный пот струится по спине. Один шаг — и воздух вокруг густеет, становится вязким. И сейчас, под этим взглядом, я буквально чувствую, как моё сердце пытается спрятаться за рёбрами, а лёгкие забывают, как дышать. Но есть то, что я ненавижу сильнее его силы. То, от чего меня выворачивает. Он… привлекает меня. Немного. Слабый, едва заметный ток под кожей. Но достаточно, чтобы разозлить меня сильнее любого удара. Потому что я не имею права так чувствовать. Не здесь. Не сейчас. Не к нему. И я превращаю этот странный жар в ненависть. В ярость. Я могу притворяться, что мне плевать, могу упрямо держать подбородок выше, чем надо, но он видит меня насквозь. Он знает. Он ощущает каждую мою эмоцию, как если бы я выкрикивала их вслух. Он чует слабость, страх, злость — всё. Правда, надеюсь, что то, в чем я сама себе не признаю также скрыто для него. И то, что он не двигает даже бровью, выводит меня из себя ещё сильнее.

Мне не хочется признавать ни себе, ни ему, ни всем, кто уже столпился вокруг, что он прав. Если бы я говорила честно, то сказала бы: я не хотела быть здесь, я не хотела драться, я никогда не мечтала стоять на этом коврике, я мечтала о библиотеке — о пыли, о книгах, о тишине. Я не была рождена для того, чтобы впечатывать кого-то куда-то. Отправив меня сюда, мать ломала мою сущность, создавая кого-то другого, нового. Она избавлялась от той маленькой Вайолет, которую всю жизнь видела перед собой, чтобы сделать её подобием себя – великим всадником с фамилией Сорренгейл, которая не посрамит великий род.

— Поражена до глубины души, что сам командир крыла захотел преподать такой ценный урок, — выдыхаю я, натянуто, почти не чувствуя собственного языка. — Если доживу до завтрашнего дня, то какая благодарность принимается? — Моё тело сводит от напряжения. Оно становится деревянным, будто на меня накинули ледяную цепь, с каждым вздохом затягивающуюся всё сильнее. Но язык — наоборот — живёт своей жизнью, острее, длиннее, чем следует.

Медленный вдох. С каждым мгновением этот миг всё невыносимее и невыносимее. Он играет со мной, как кошка с мышкой и даже не скрывает. Сейчас сделает из меня ещё более слабое звено, унизит перед всем квадрантом и будет доволен своей работой, не иначе. Но я всё ещё могу не сдаваться без боя. Всё ещё могу огрызаться, показывать зубы и стараться выгрызать хоть что-то. Потому что мне нельзя тут умирать. Я не могу не дойти до Молотьбы. Не могу остаться где-то посередине не узнав, что дракон может выбрать меня. Лучше быть испепелённой там, чем вырубленной насмерть здесь. Если бы я хотела сдаться, то могла бы уже много раз пойти на поводу у Даина и посмотреть, чем закончится моё бегство к писцам. Но и страх перед матерью, и внутренне упрямство не дают отступить. Если я уже прошла какую-то часть испытаний и осталась, то вдруг справлюсь и с остальным?

— Кадеты! Приготовиться! — ревёт инструктор. — Никаких запрещённых приёмов! Никаких убийств! Иначе — дисквалификация! Готовы?

Первая мысль в голове – нет. Нет, я не готова! Как я могу быть готова к этому? К тому, чтобы сражаться здесь с ним? Единственное, что заставляет меня ответить положительно – та самая дисквалификация. Мои шансы итак плачевные для того, чтобы дойти до конца, если посмотреть на всю картину здравым взглядом. То, что во мне веры немеренно – это не решение проблемы, на ней далеко не уедешь, к сожалению. Но! Он не в моем отряде, а значит, не может меня убить на глазах у всех без последствий. Это было мне худо бедно, но на руку.

— Да, — выдыхаю. Как приговор. Как вызов. Как плевок ему под ноги.

И в тот же миг моё тело движется само. Рука взмывает вверх, пальцы разжимаются. Кинжал — любимый, родной, метаемый до боли много раз — вырывается из моей ладони и летит. Идеальная траектория. Идеальный угол. Идеальный шанс. На мгновение я вижу только это: блеск стали, рассекающий воздух. На мгновение я верю — да, верю! — что попаду. Что прямо сейчас мужчина, который сводит меня с ума в равной степени страхом и раздражающей, отравляющей привлекательностью, наконец-то поймёт, что я не та, кем он меня считает. Но всё рушится быстрее, чем я моргаю.

Помнится, мне хотелось верить в свою скорость. Что несмотря на отсутсвие мускул и силы, я могу как-то это компенсировать с другой стороны. О, я ошиблась. Помимо того, что Ксейден, помоги мне Зинхал, неимоверно силён, он ещё и не по-человечески быстр. Рывок — короткий, точный. И клинок отлетает, как будто он не кусок железа, способный навредить ему, а какая-то зубочистка. И прежде чем я успеваю выругаться, он уже рядом. Слишком близко. Так близко, что я ощущаю его тепло — и от этого меня трясёт ещё сильнее. Он двигается, будто заранее знает, где будет каждая моя мышца, каждый вдох, каждый нервный тик. Я пытаюсь отступить, хоть как-то сместиться. Сдвинуть это блядский центр тяжести. Да в конце концов, сделать хоть что-то. Но в следующий миг всё ломается. Я даже не понимаю, что вообще произошло, как тело обрушивается вниз. В висках предательски звенит. Сердце скачет, будто пытается вырваться наружу. Серьёзно?! И пока я распласталась на этом уродском мате, Ксейден возвышается надо мной непристойно спокойный. Смотрит на меня, как будто знал, что это произойдёт. Словно именно этого и ждал. И, Малек, забери мою душу,  я ненавижу его. Ненавижу за то, что он сильнее. Ненавижу за то, что он делает это со мной. Ненавижу себя за то, что, даже сейчас он вызывает во мне что-то, чего я не хочу чувствовать ни к кому, а уж тем более к нему. И на этой силе своей ненависти, как можно быстрее вскакиваю на ноги, достаю следующий кинжал и встаю в стойку. Мой ход был провальным. Теперь его очередь. И как бы она не была ещё сокрушительней для меня, чем его ответ на мой выпад.

Все мои чувства накалены до предела. Все органы чувств словно включились разом, чтобы постараться отвоевать хоть свою крошечную победу в том или ином захвате или ударе. Мне нельзя оставаться просто мешком, который могут избивать и кидать то туда, то сюда. Пусть выносят прямиком в квадрант целителей, но я не уйду отсюда без доказательств, что чего-то стою!

Сколько Клэри себя помнила, для неё всегда белый цвет был цветом праздника и счастья, но никак не горечи потери. Этот день, день, когда Лайтвуды хоронили младшего члена семьи, рыжая запомнит ещё на очень долгое время, если не на всю жизнь. С самого утра, а если быть до конца честными, то с момента, когда обездвиженное и бездыханное тело Макса было найдено, все знакомые Клэри нефилимы погрузились в скорбь, закрылись в своей беде, не пропуская в неё рыжую. И Фрэй, конечно же, могла бы обидеться или недовольно повести носом, хмурясь, но девушка отчего-то знала и чувствовала эту боль, как свою. Облачаясь в платье, которое Клэри не любила и всегда отдавала предпочтение брюкам, белого цвета, девушка вспоминала мальчика, глаза которого так горели жизнью. Она не сразу понимает, что по её щеке скатывается одинокая солёная слеза, впитываясь в кожу где-то в районе подбородка. Девушка прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ей пора покинуть эту комнату и присоединиться к похоронной процессии, где она чувствует себя лишней. Клэри определённо был по душе младший Лайтвуд и она обещала Максу ещё не раз почитать с ним мангу. Сейчас она корила себя за то, что только обещала это сделать, а не делала, вечно находя какие-то оправдания её занятости «взрослыми делами». Фрэй обнимает себя за плечи холодными ладонями, вздрагивая от такого контраста температуры: верхняя часть рук горела, а пальцы были ледяными; и открывает глаза. Закусывает внутреннюю сторону щеки и, поправив рыжие локоны, покрывающие её плечи, словно шаль, выходит из комнаты, направляясь в комнату, занимаемую Изабель.

Черноволосой Лайтвуд тоже досталось от неизвестного убийцы Макса и все надеялись, что как только Иззи придёт в себя, то она сможет назвать имя этого смельчака, но обладательница хлыста забыла всё, что было связано со смертью её младшего брата и нападением на неё саму. Удачно для убийцы, но на самом деле — удачно для неё. Ведь помни она его лицо, семья Лайтвудов хоронила бы сейчас не одного ребёнка, а сразу двух.

Клэри обнаруживает девушку, одетую в белый наряд и сидящую на кровати с опущенной в пол головой. Рыжей едва удаётся подавить стон боли, готовый сорваться с её губ от этого зрелища, заставляя себя медленно подойти к Иззи и присесть рядом с ней, осторожно накрыв своею рукой её кисть, скрыв под ладонью глаз — руну ясновидения. Изабель в ответ лишь слегка сжимает пальцы девушки и поднимается, безмолвно говоря, что пора идти. Фрэй не спорит. Она выходит вместе с Лайтвуд из комнаты, а следом и из дома их подруги детства, но её оттесняет Алек и Джейс, появившиеся рядом с брюнеткой по обе стороны. Клэри сглатывает колкие слова, готовые сорваться с её уст, отступая. Рыжая должна была убраться из Алеканте так же, как и появилась, ещё прошлым днём, но ей позволили остаться из-за Изабель, которая мёртвой хваткой цеплялась за неё, не желая отпускать, и сейчас, когда Иззи была нужна её поддержка, братья бесцеремонно отстранили Фрэй от неё.

Клэри шла следом за Латвудами до самого кладбища, но как только они дошли до места, где должны были захоронить Макса, девушка замедлилась, пропуская вперёд себя членов дружественной семьи скорбевших, в том числе и Себастьяна. Все, кто участвовал в этой процессии, были сосредоточены и погружены внутрь себя, будто что-то анализируя или вспоминая. Наверное, скорее всего, их головы были заняты воспоминаниями, связанными с упокоившимся. Фрэй тоже окунается в свои, вспоминая первую встречу с младшим Лайтвудом. Она невольно вспоминает своё мысленное тогда сравнение Макса с Саймоном и опускает взгляд в землю, ощущая, как что-то невидимое сдавливает её грудь и не позволяет спокойно дышать. Спустя несколько минут, она понимает, что вот так вот ощущается скорбь и не запрещает себе безмолвно плакать, стоя в стороне от семьи, но при этом находясь ближе всех. Мысленно.

Клэри осторожно и медленно вытирает ладонями свои влажные щёки, а после их высушивает об юбку платье, прежде чем сделать неуверенный шаг вперёд и положить руку налопатку парню, первому стоящему к ней. Им оказался Себастьян — нефилим её возраста, незнакомый, но узнаваемый одновременно. Фрэй ещё не разобралась с теми противоречивыми чувствами, которые наполняли её душу всякий раз, когда они встречались. Но почему-то считала, что этим вечером поддержка нужна и ему. Что-то в глазах парня, которые сегодня она видела лишь мельком, давало ей понять, что ему знакомо чувство потери. Он чуть поворачивается, а рука рыжей съезжает с его лопатки ниже. Клэри встречается взглядом своих изумрудных глаз, подернутой пеленой слёз, с его почти что чёрными. И, вместе с разрывом зрительного контакта, разрывает и телесный, отрывая ладонь от спины. Она делает несколько шагов вперёд, останавливаясь за спиной Джейса. Её брат по крови сегодня хоронит названного брата, мальчишку, которого знал с его рождения. Фрэй интуитивно ощущает его боль, злость и желание отмщения, и эти чувства накрывают рыжую с головой, когда та, забывая недавние обидные слова брата, кладёт руку ему на плечо, чуть сжимая, потому что Джонатан не реагирует сразу на сестру. Клэри думает, что брат взорвётся, когда видит его глаза, в которых стоят слёзы и плескается жуткая злость, скинет её руку со своей и даже скажет ей что-то неприятное и больное. Но Джейс удивляет её, когда накрывает маленькую ладошку своей, большой, а его губы шепчут едва слышимое «спасибо». Девушка только кивает головой, переводя свой взгляд с брата на Алека, который после возложения цветов поддерживает Изабель под руку, а следом на старших Лайтвудов, постаревших за несколько дней лет на десять. Она тяжело вздыхает и становится ещё ближе к Джейсу, продолжая держать свою руку в плене его. Ей даже кажется, что с её появлением блондин чуть-чуть успокоился, если это слово вообще уместно в данной ситуации. Она даже чуть поддаётся в сторону брата, прикрывая глаза и легко касаясь губами костяшек его левой руки, всё ещё накрывающей её. Джейс, кажется, не замечает этого действия со стороны сестры или же списывает её касание на касание ветра, а, может быть, вообще на то, что ему мерещится такая ласка от девушки, которую он недавно унижал. В любом случае парень остаётся непоколебимым и приходит в движение, лишь замечая, как цветы на могиле брата тлеют. Фрэй это тоже видит, отрывается от брата, сразу ощущая холод вокруг себя, и поддаётся чуть вперёд, вглядываясь. Все присутствующие так же сосредотачивают своё внимание на горке пепла, оставшегося на месте цветов. Кажется, Мариза начинает громко плакать и Джейс, извинившись взглядом перед сестрой, оставляет ту одну, подходя к приёмной матери. Клэри понимает брата и лишь отступает назад, лишённая поддержки единственного родного человека из всех. Она, будто что-то чувствуя, поворачивается назад, замечая удаляющийся от могилы Макса силуэт стройного и высокого парня. Ей не нужно долго думать, чтобы понять, что это Себастьян. Понимая, что тут она вряд ли может помочь, Фрэй разворачивается, покидая это место, ещё раз кинув взгляд на маленький холмик на лёгкой возвышенности.

— Здравствуй и прощай, Максвелл Лайтвуд, — тихо шепчут её губы, прежде чем она начинает уходить, утирая ладонью скатившуюся по щеке слезу. Клэри прикрывает глаза на несколько секунд, не переставая идти, и открывает, смаргивая вновь появившиеся слёзы.

— Себастьян, постой. — Когда они уже отошли на достаточно расстояние от могилы и остальных, чтобы её громкий голос не побеспокоил скорбевших, Фрэй окликает парня, всё ещё идущего вперёд, пряча руки в карманы белых брюк. — Остановись, пожалуйста. Я за тобой не успеваю и легко могу заблудиться и не найти одна дорогу домой. — Второй заход с просьбой остановиться действует, и парень замирает, всё так же продолжая стоять к девушке спиной. — Спасибо, — поравнявшись с ним и стоя с левой от него стороны, благодарит Клэри. — Ты куда так спешишь, а? — Она пытается заглянуть в глаза парня, но тот лишь начинает движение вновь, не так быстро, чтобы девушка вновь не отстала, но достаточно, чтобы не смогла обогнать. — Ну, серьёзно, — Фрэй не остаётся ничего, как тоже двинуться с места, — что случилось? Почему ты ушёл?

Амаранта. Одно лишь это имя отзывалось в груди Верховного правителя Двора Ночи эхом, полным яда и пепла. Стоило ей вновь ступить на земли Притиании — дерзко, открыто, словно прошлое никогда не существовало, — как внутри Ризанда взрывался целый сонм призраков. Вихрь из давно минувших дней поднимался из глубин памяти, таща за собой запах гари, вкус крови и холод отчаяния. Те времена, когда он был слишком молод. Слишком доверчив. Слишком слеп. Тогда он ещё не был тем расчётливым, хладнокровным тактиком, которым надеялся стать за прошедшие века. Тогда он верил, что некоторые чудовища способны услышать голос разума. Он ошибался.

Прошлое накрывало его вязкой, удушающей волной, словно болото, затягивающее всё глубже. Иногда ему казалось, что он не вспоминает войну — он снова в ней живёт. Просыпаясь среди ночи, Ризанд ощущал запах битвы так отчётливо, будто он въелся в саму кожу: сталь, кровь, горелая плоть, железо. Медный привкус оседал на языке, вызывая тошноту, сжимая горло. Лёгкие жгло, словно он вновь вдыхал дым горящих городов. Лица приходили одно за другим. Испуганные. Разбитые. Мёртвые. Они кружили в темноте, как собственные тени, вырывая душу наружу. Крики врезались в сознание, эхом разрывали череп, разрушали невидимые стены, за которыми он так долго прятал себя. Его люди. Его воины. Его боль. Его ноша. Он так и не научился принимать то, что произошло по её вине. Не смог забыть.

Амаранта. Она была не просто врагом. Она была гнилью, облечённой в красивую оболочку. Болезнью, научившейся улыбаться. Ризанд видел в ней отвратительное создание с лицом, которого она не заслуживала. И пусть внешне она выглядела как женщина, в её глазах он никогда не находил ничего, кроме пустоты и жажды разрушения. Она отравляла всё вокруг себя. Даже воздух рядом с ней казался испорченным. Вернувшись, она вновь стала угрозой. Его дому. Его семье. Его Двору. Его людям. И на этот раз за его спиной не было отца. Были Амрена, Мор, Кассиан и Азриэль — его круг, его опора, его семья, выкованная в крови и выборе. Но Ризанд знал: достаточно выбить одну деталь — и весь механизм может полететь прямиком в Котёл. А он не умел жертвовать теми, кого любил. Не мог. Он скорее положил бы собственную жизнь на алтарь, предварительно убедившись, что все они будут в безопасности. Он выдержал бы любые пытки. Любую боль. Любые цепи. Но он не пережил бы падения Велариса. Города звёздного света. Города мечтателей. Единственного места в этом проклятом мире, где ещё существовала надежда. Веларис был его сердцем. И он не позволит превратить его в корм для чудовищ. Никогда. Ни одна тварь из свиты Амаранты не должна узнать, что Двор Ночи — это не просто кошмарные легенды и пещеры, населённые монстрами, не людьми. Фэйцами, которые готовы предавать всех и каждого. Для них Двор Кошмаров должен оставаться Двором Ночи.

В нём пульсировала ненависть — густая, вязкая, горячая. За каждый сломанный крик. За каждую загубленную жизнь. За каждую пепельную равнину, где когда-то стояли дома. Она оставляла после себя выжженную пустоту.  Амаранта исчезла, а теперь, когда мир лишь начал заживать, вернулась, окутанная ложным светом. Посланница мира. Друг. Благодетельница. Она несла торговлю. Блага. Процветание. Красивые слова, которыми можно купить доверие.  Сначала её встречали настороженно с недоверием. Потом с улыбками, с поклонами, с распахнутыми дверями. Ризанд видел лишь нож, спрятанный под шелком. Пока она очаровывала Верховных правителей одного за другим, он терпел её сладкие речи, не веря ни единому слову. Его тени следовали за ней и её прихвостнями, цепляясь за каждый шёпот, за каждое движение. Искали то, что сможет победить её, но не находили. Только официоз. Только маски. Но инстинкты кричали: она хочет корону. Не одного Двора. Всех.

Ризанд играл. Притворялся заинтересованным. Аккуратно, тонко. Словно её предложение не просто было подарком Котла, а настоящим спасением. Будто бы он нуждался в её торговле больше, чем кто бы то ни было. Пускал пыль ей в глаза так, как только мог. Как был научен жизнью.  Единственное, в чём он был уверен – если Тамлин, сын её друга, смерть которого она не смогла простить отцу Риза, не доверял ей, то и он не должен был. Верховный правитель Двора Весны как никто иной знал её натуру, знал какой она может быть. Пока он держал уши в остро, Ризанд должен был быть в сотню раз аккуратнее. И всё же, он считал, что сам должен решить её судьбу. Собственными руками должен избавить Притианию от этой хвори. Он утопал в себе, в каждой продуманной детали. Прикидывал, чего ему может стоить то или иное решение. Старался рассматривать ситуации под всеми возможными углами, чтобы быть готовым ко всему. Чтобы не стать её жертвой, а оставаться хищником, который выходит на охоту. Он сам не заметил, как начал теряться в собственных размышлениях и думах. Как искусственные натянутые улыбки начали заменять его привычные эмоции. Как потерянно он выглядел в ту пору, когда между Кассианом и Мор разгорался какой-то разговор, к которому подключались все, но не он. Как его сосредоточенный взгляд замирал в одной точке, словно сам он отсоединялся от тела и уносился куда-то вдаль.

Приглашение пришло в вычурном конверте, перевязанном дорогой лентой. Метафоры, лесть, сияющие обещания. Ризанд лишь сжал губы. Не к добру. Но он не мог отказаться. Это был шанс. И риск. Он сидел в столовой городского дома, вертя приглашение в пальцах, миллион раз проверенное на чары, словно держал кусок отравленного стекла. И всё равно — тревога не отпускала его. План пугал. Реакция близких — ещё больше. Он собирался идти один. Без Кассиана, без Азриэля, без Мор, без Амрены. Только с теми, кто принадлежит Двору Кошмаров – с теми, кому даже по-настоящему доверять не мог. Но если что-то пойдёт не так, его истинный народ должен остаться в безопасности, под защитой тех, кому он сам доверяет. Из всех них лишь Амрена могла взглянуть на это хладнокровно. Поэтому он послал за ней. Сам ждёт в томительном ожидании. Готовится, чтобы прежде, чем начать главный бой, пережить столкновение со своей правой рукой.

— Надеюсь, я не прервал тебя в самый неподходящий момент и ты не захочешь оторвать мне голову прямо здесь и сейчас, лишив светлого будущего, — устало протягивает Ризанд в сторону коридора, из которого вот-вот должна появиться Амрена. Голос звучит ровнее, чем он себя ощущает. В груди — тяжесть, будто туда положили камень. — Сегодня только мы вдвоём.

И сразу чувствует, как тон предаёт его. Это не лёгкая насмешка друга. Это голос Верховного правителя. Он не хотел, чтобы так вышло. Но слова срываются сами, огранённые нервами и усталостью. Напряжение звенит под кожей, как натянутая до предела струна. Удерживать всё сразу — страх, гнев, расчёт, ответственность — становится почти невыносимо. Ризанд медленно втягивает воздух, словно собирая себя по кускам. Он копит силы. Складывает их в воображаемый сосуд, чтобы однажды — совсем скоро — вылить всё разом на врага. Но ему приходится готовить себя не только к войне. Но и к Амрене. К её взгляду, который видит слишком глубоко. К словам, которые будут бить точно в цель. К обвинениям, от которых не спрячешься ни за титулом, ни за улыбкой.

— Празднество всё-таки состоится. — Он кладёт конверт на стол чуть резче, чем собирался. Бумага тихо шуршит по поверхности — звук кажется слишком громким в повисшей тишине. Ризанд протягивает приглашение в её сторону, позволяя рассмотреть вычурный шрифт, щедрые метафоры, сияющие обещания. То, как Сонное королевство отчаянно старается выставить себя вестником света, а не предвестником катастрофы.  Собственные пальцы едва заметно подрагивают. — Я принял решение пойти. — Он поднимает взгляд. Сначала — усталый. Потом — собранный. Потом — твёрдый. Тот самый взгляд, за которым прячется власть, выкованная веками боли. — Без вас. — Слова падают между ними, как лезвие.

Первый удар. И Ризанд чувствует, как внутри что-то сжимается, будто он только что добровольно вогнал нож себе под рёбра — и всё равно не отступит.

Трон вовсе не кажется таким привлекательным, когда власть выбираешь не ты, а кто-то заботливо толкает в её тиски. Кардан никогда не мечтал сделаться повелителем Эльфхейма, ему вполне хватало привилегий принца. Не то, чтобы рождение в королевской семье сделало его хоть чуточку счастливее — нет, скорее напротив — однако глупо не использовать то, что было даровано судьбой. Он рос с мыслью и надеялся всю свою жизнь, что корона достанется кому-то из старших братьев или сестер. Но никогда не стоит недооценивать силу придворных интриг, способных перевернуть с ног на голову всё, что было известно прежде. И вчерашний аутсайдер, на кого ровным счетом никто ставок не делал, сегодня становится самодержцем. Тут впору бы радоваться, благодарить рок, ниспославший осуществление мечтаний любого уважающего себя принца. Но Кардан не был любым, не был уважающим себя (хоть и тщательно скрывал), на правление смотрел как на ярмо и всеми возможными способами пытался избавить себя от возможной абузы, потому и вынужден был заключить унизительную во всех смыслах сделку. Его заставили. Лишили права выбора, вероломно предав в самый неожиданный момент, когда казалось, что вот-вот и всё закончится благополучно.

Гадкая смертная Джуд! Трудно отыскать существо вероломнее, чем эта особа. А еще говорят, что фейри верить нельзя. Фейри, в отличие от жалких людишек, обманывать не способны, и все об этом знают! Кардана откровенно бесило, как ловко эта наглая девчонка обвела его вокруг пальца, словно он ребенок какой-то, а не наследник правящей семьи, с детства выживавший в одной банке со змеями. Он научился думать, как недоброжелатели, обращать козни себе во благо, не видеть и не слышать тех, кто причинить вреда не способен. Он упивался чужим ядом, как если бы то был великолепнейший из нектаров. Пока о тебе говорят, пока ты стоишь поперек горла — ты значим. И не важно, обожают тебя или ненавидят, важно оставаться у всех на устах. Отпрыск правителя не мог быть слабаком, не мог быть ранимым, а потому следовало явить миру то, что тот хотел видеть — худшего из возможных наследников, а затем и повелителей.

Тем вечером король находился в тронном зале. А где ему ещё быть? К этому стулу он отныне как гвоздями приколочен, нравилось это ему или нет. Когда не можешь избежать чего-то, нужно приложить все усилия, чтобы скрасить унылое бытие. Он и скрашивал как умел, а потому устраивал кутежи вместе со своим верным министром увеселений. Надо признать, старался Локк так себе. Этот придурок всегда больше был сосредоточен на том, чего желал сам, нежели на том, чего просила душа его короля. А потому, развалившись на троне как на удобном кресле и закинув ноги на подлокотники, Кардан скучал, покачивая в руке хрустальный бокал на высокой ножке. Сколько таких уже опрокинул в себя он не знал, не считал нужным вести учет. К чему, если содержимое не делало рутину веселее, скорее наоборот, раздражало лишь сильнее? Но требовалось сдерживаться, не зубоскалить и не пытаться всех выгнать пинком под зад, хоть и очень хотелось.

Вялый взгляд следил за изгибами тела танцовщиц в легких одеяниях. Из-за невесомых тканей, собранных лишь в нескольких местах, показывались то стройные ножки, то оголялась грудь, а девушки изгибались причудливым образом, совсем как цветы. Кардану  было откровенно плевать на их прелести, столь активно демонстрируемые любому желающему. Он склонил набок голову и смотрел, редко и медленно моргая, как если бы был под гипнозом. И изо всех сил старался не зевнуть. Вскоре и причудливая музыка, и замысловатые танцы ему наскучили. Король сделал жест рукой, велев танцовщицам убираться, и подозвал к себе Локка.

— Это всё, на что способен мой министр увеселений? — не выражая никаких эмоций, кроме скуки в голосе, спросил он. — Это самая унылая вечеринка из возможных. Твой король разочарован.

Одним рывком он поднялся с трона, спустился с помоста, пренебрежительно махнув руками, чтобы придворные не смели к нему приближаться. Насмотрелся он на чужие ужимки и попытки угодить. До тошноты насмотрелся. Потому отправился на балкон. Глядеть на природу куда приятнее, чем изо дня в день лицезреть одни и те жефизиономии и делать вид, будто не знаешь, что этим всем фейри от тебя надо. Никого не интересовал сам Кардан, его заботы и нужды. Все вокруг видели корону, а затем уже голову, на которой она надета. Облокотившись на перила, король закрыл глаза, медленно вдохнул, а затем выдохнул. Прохладный ветер похолодил кожу и позволил представить, что всё вокруг на секунду перестало существовать. Всего несколько секунд передышки, а потом потребуется вновь надеть маску и играть до самого утра.

— Ваше величество, — услышал он голос Локка.

С деланным безразличием Кардан обернулся.

“Что тебе ещё нужно?” — читалось в его взгляде, от которого улыбка министра несколько померкла. Впрочем, совсем ненадолго.

— Если ты не скажешь, что выписал из борделя дюжину отборных проституток, можешь проваливать, — проговорил Кардан и по-свойски хлопнул приятеля детства по плечу.

Ухмылка Локка вмиг сделалась еще более глуповатой. Пыльцы что ли перенюхал? Когда только успевает?

— Пока нет, но все будет, — поспешно отозвался министр увеселений. — Мы играем в фанты, и мне нужна ваша вещь.

Король хмыкнул. Зная Локка, фанты в его интерпретации превратятся в жестокую публичную порку, не меньше. Тем лучше. Собравшимся прихлебателям не повредит хоть иногда получать по заслугам, пусть и не вследствие законного суда. Кардан снял с мизинца перстень с рубином и бросил в пестрый мешок приятеля. Тот поклонился, позволив Величеству вновь занять ненавистный трон. Полупустой бокал, который был оставлен на подлокотнике, за время его отлучки сделался вновь наполненным. И Кардану ничего не оставалось, как пригубить хмельной напиток и продолжить наблюдать за представлением.

Собравшиеся лакали нектар из плоских блюдец, поставленных на пол, изображали балерин на перилах ограждений, кто-то делал неуклюжие комплименты, до которых Кардану не было никакого дела. Особо невезучим приходилось проявлять чудеса бесстрашия и акробатики в попытках прокатиться на люстре. Стоит ли говорить, что люстра не выдержала таких издевательств и рухнула? А когда зал заполонили пищащие девицы в напудренных париках и в белье прошлых эпох, в зале стало оживленнее некуда. Спустя время одна из таких дам сидела у Кардана на коленях и открывала рот, когда он маленькой ложечкой кормил её тортом, словно та была ручной зверушкой. Хотя почему “словно”? Она и была. Ошейник на шеё и щенячий обожающий взгляд были тому подтверждением. Её не требовалось даже зачаровывать…

Вмиг сделалось противно и от ситуации, и от окружения, и от самого себя. Он хотел было велеть своей игрушке убираться, но массивные двери распахнулись и в зал вошла Джуд. Одновременно с этим рука Кардана по-хозяйски легла на бедро девушки, а пальцы чуть сжали бархатистую кожу. 

— Мой любимый сенешаль! — воскликнул король с деланным восторгом. — Ты по делу пришла или чтобы испортить нам веселье? Снова, надо отметить.

Тут же к Джуд подкрался Локк и, пользуясь случаем, надел на её руку мешочек с предметами.

— Тяни, Дуарте, — сверкнул глазами король. — Теперь ты тоже участвуешь в игре.

Амрена всегда вселяла страх. Не тот грубый, примитивный ужас, от которого срываются с места, — нет. Её страх был иного порядка: тихий, вязкий, проникающий под кожу и остающийся там, как тонкий слой льда, который не тает даже под огнём. Когда она входила в комнату, пространство менялось — неуловимо, но безошибочно. Словно мир на мгновение вспоминал, что в нём есть нечто древнее, не предназначенное для него. Сила, которая когда-то была её сутью. А теперь — лишь тенью, заключённой в слишком хрупкую оболочку. Её глаза — холодное серебро — оставались единственным честным напоминанием о том, кем она была. Ризанд знал: если бы Амрена захотела, она бы уничтожила врагов быстро. Возможно — слишком быстро, чтобы это вообще можно было назвать боем. Вопрос был не в том, может ли она это сделать. Вопрос был — захочет ли. И ещё — что именно её останавливает. Он не задавал этих вопросов. Не из осторожности — из расчёта. Некоторые вещи лучше оставлять не произнесёнными, чтобы не превращать их в необходимость ответа. Он доверял ей. Настолько, насколько позволял себе доверять кому-либо. И всё же он никогда не забывал, что её тело было компромиссом. Ризанд видел это. Всегда видел. И именно поэтому никогда не путал прошлое могущество с текущими возможностями. Он позволял тишине между ними натянуться, как струне. Не разрывая её — удерживая. Контролируя.

— Временно? — мягко повторяет он, и в его голосе нет ни раздражения, ни защиты. Только лёгкая, почти лениво отточенная насмешка. Он не спешит, скорее задаёт ритм. — Забавно, — продолжает он, чуть склоняя голову, будто рассматривает её под новым углом. — Ты говоришь так, словно уже видела исход. Скажи мне, Амрена, — тише, — это опыт говорит? Или привычка переоценивать неизбежность? —  Его взгляд скользит по ней медленно, внимательно, без спешки, без напряжения. Как у хищника, который не видит угрозы — только интерес. — Ты называешь меня наживкой, — он почти улыбается. — Как будто я не различаю разницы между приманкой и ловушкой. — Наклон головы. — Или как будто ты считаешь, что я не способен быть тем, кто эту ловушку ставит.

Он даёт ей немного времени  на раздумья. Чтобы она взвесила на весах все возможные фразы для ответа. Чтобы говорила не импульсивность, а логика и разум. Чтобы она пришла в себя. Чтобы была ему соратником. Его другом. Чтобы не вставала по другую сторону. Не играла против него, а поддержала. Потому что к кому ему идти, если не к ней? Кассиан и Мор сразу отметались. Азриэль был тёмной лошадкой. Он мог как сыграть на его стороне, так и на стороне его двоюродной сестры и главнокомандующего армией.

— Любопытно, — продолжает он, — как часто ты говоришь о том, кем я могу стать в худшем случае. — Едва заметная усмешка. — И как редко — о том, кем я уже являюсь. — Он выпрямляется чуть больше. Незаметно для постороннего глаза — но не для неё. — Я — Верховный правитель Двора Ночи, — спокойно, без пафоса. Как факт. — И пережил достаточно в рамках нашего возраста, чтобы понять, как устроены подобные игры. — Его голос становится тише. — И, что важнее, как их выигрывают. — Он не отводит взгляда. — Ты говоришь о жертве... но это удобное слово. Оно избавляет от необходимости признать, что кто-то просто действует иначе, чем ты бы хотела. — Пауза. — Или иначе, чем ты уже можешь. — Последняя фраза ложится между ними почти невесомо. Но в ней — чёткий, холодный укол. Он не развивает мысль. Это не нужно. — Амаранта рассчитывает на предсказуемость, — продолжает уже ровнее. — На страх, на реакцию. — Тень улыбки ложиться на его лицо. — На то, что кто-то вроде тебя назовёт это безрассудством и, может быть, на то, что я соглашусь с этим. — Его взгляд темнеет. — Я не соглашусь. Амрена, это дипломатический приём. Публичный. Обязательный, — каждое слово выверено. — Там будут все Верховные правители. Или ты предлагаешь мне в очередной раз подтвердить их худшие опасения? Замкнуться, отстраниться. Дать им повод считать, что Двор Ночи либо считает себя слишком особенными, либо вообще боится? По-настоящему гениальная стратегия. Как нам при таких раскладах при дальнейших конфронтациях искать союзников среди них?

Их просто раздавят при возможной войне Дворов, Амрена должна была это понимать. Им нужно было искать союзников. Показывать, что они могут быть полезны тем, кто не навредит. Что могут во имя определённых сделок предлагать свои силы. Могут быть играть не в одиночку, а командой. Потом что если случиться день, когда все Дворы объединятся против них одних (а так могло бы быть, если бы он игнорировал приём), то они не выстоят. Их сотрут с лица земли. И какой тогда толк во всём? Во всех его стараниях, его предков? Почему бы тогда прямо сейчас не взлететь до кромки облаков, а после не сложить крылья и не рухнуть камнем вниз.

— Ты права, — добавляет он спустя мгновение. — Я — центр конструкции. — Кивок в сторону стола. — Но ты упускаешь деталь. — Он чуть склоняется вперёд. — Центр — это не самая уязвимая точка. Это точка, через которую проходит управление. — Его слова звучат спокойно. Почти безэмоционально. — Убери меня — и система изменится, но не обязательно разрушится. Особенно если тот, кто пытается это сделать, не до конца понимает, с чем имеет дело. — Он даёт ей это услышать. И только потом — следующий удар. Тише. Точнее. — Ты говоришь так, будто я иду туда без контроля, — произносит он. — Будто я оставляю всё на случай. Но ведь… — Наклон головы. — Это не похоже на меня. И ты это знаешь.

Его взгляд снова скользит по ней — уже иначе. Более холодно. Более… расчётливо. Ризанду уже порядком наскучило слушать о том, какой он нерасчетливый и глупый идиот. Разве его внутренний круг не признавал его ум?  Его способности к анализу? Кто вообще не знал, что именно Верховный Правитель Двора Ночи самый искусный и коварный интриган. Кому, если не ему, играть в партию с Амарантой? Разве он выказывал такую же импульсивность, как тот же Кассиан? Или Мор? Откуда вдруг это взялось?

— Но, возможно, — почти задумчиво, — дело не во мне. Возможно, ты просто смотришь на это через призму того, кем была. — Очень лёгкий акцент на последнем слове. Если она ранит его словами, то и он тоже может. Но так, чтобы не переходить границу. Так, чтобы продемонстрировать какого это – когда тебя недооценивают. — А не того, кем являешься сейчас. — Тишина. Тон не меняется, не становится жёстче. И от этого звучит ещё опаснее. — Ты по-прежнему пугаешь многих и, поверь, это удобно. Но страх — не всегда равен силе. Особенно когда у силы есть границы. Я не недооцениваю тебя, Амрена, — продолжает он. — Никогда не недооценивал. — Короткий вдох. — Но и переоценивать не собираюсь. — Он откидывается на спинку стула, полностью возвращая себе пространство. Комната снова подстраивается под него. — Я иду туда не как жертва, — ровно. — И не как наживка. Я иду туда как переменная, которую невозможно просчитать. — Его взгляд фиксируется на ней. Спокойный, уверенный, непоколебимый. — И если кто-то в этой комнате забыл, что это значит… Я с удовольствием напомню.

Тишина после его слов не была пустой. Она была натянутой. Живой. И Ризанд позволил ей стать ещё плотнее. Не двигаясь с места, не меняя позы, он сделал единственное, что действительно имело значение — отпустил контроль. Не полностью. Ровно настолько, насколько счёл нужным. Сила не вырвалась вспышкой. Она просочилась. Сначала — едва уловимо. Как холод, который невозможно сразу определить: сквозняк ли это или просто показалось. Затем — глубже. Темнее. Гуще. Тени в комнате дрогнули. Не от света — от него. Они вытянулись, потянулись к нему, как будто узнавая, как будто возвращаясь к чему-то изначальному. Пространство вокруг стало вязким, почти осязаемым, словно воздух превратился в густую чёрную воду. Это не было угрозой. Это было напоминанием. Ризанд не менял выражения лица. Его взгляд по-прежнему оставался спокойным, почти ленивым — как у того, кто не прилагает усилий, потому что не нуждается в этом. Тонкая нить тьмы скользнула по краю стола, обвила ножку стула, на котором сидела Амрена, замерла — не касаясь, но обозначая границу. Не вторгаясь. Как жест. Он же смотрел на неё прямо.

— А границы… существуют для того, чтобы их обходили, — продолжил он. — Или использовали. — Едва заметное движение пальцев — и тьма у пола чуть плотнее сжалась, словно реагируя на саму мысль. — Вопрос лишь в том, кто это делает лучше.  Ты права, — добавил он спустя мгновение. — Я не всесилен. Но! Я достаточно близко к этому, чтобы остальные предпочитали не проверять разницу. — Тени чуть отступили.

Когда на пороге возник Азриэль, сжимающий в руках тело Мор — не женщину, не воительницу, не ту ослепительную, несгибаемую Морриган, которую, казалось, не могло сломить ничто под этим небом, — а что-то почти призрачное, болезненно маленькое, съёжившееся, словно сам мир сдавил её до размеров раненой птицы, едва удерживающейся между жизнью и забвением, — у Ризанда в горле мгновенно встал удушающий ком. Что-то выпало из его рук. Что-то стеклянное, хрупкое, разбившееся о каменный пол с сухим, режущим слух звоном. Возможно, кубок. Возможно, чернильница. Возможно, что-то ещё. Но этот звук утонул, исчез, был поглощён тем чудовищным ревом крови в ушах, который вдруг заглушил весь мир. Ему уже не было до этого никакого дела. Сила, сдерживаемая внутри тела, рванулась, будто зверь, десятилетиями томившийся в клетке. Воздух в комнате задрожал, тени под потолком метнулись. Он резко поднялся, почти сметая всё на своём пути, как буря ломает ветви, и в один удар сердца оказался перед своим певцом теней. Перед тем как забрать её, его взгляд — лихорадочный, дикий — скользнул по её лицу. По шее, по запястьям, по телу. Отмечая всё. Каждую метку, которой там не должно было быть. То, чего не было в последний раз, когда он видел её. То, чего никто не имел права касаться. Следы боли, следы чужой жестокости, следы унижения. И от этого челюсть его заходила ходуном так сильно, что свело мышцы. Ненависть поднялась в нём не волной — цунами. К Эрису, к его проклятому роду. К каждому, кто дышал тем же воздухом, что и они. Но прежде всего — к её отцу. К этому расчётливому чудовищу, готовому обменять собственную дочь на политический договор. К существу, называющему себя отцом, которое посмело сделать из неё жертву своей выгоды. Ризанд знал: он мог сломать этого ублюдка, мог стереть его в пыль, мог обратить его разум в прах одним движением воли. И всё же… пока этот человек оставался нужен. Пока. Но это не означало прощения, не означало милости. Это значило лишь отсрочку. А расплата… Расплата придёт. Вернётся стократно, нет — тысячекратно.

Медленно, почти благоговейно, словно касаясь святыни, он забрал Мор из рук Азриэля и прижал к груди, как прижимают ребёнка, которого боятся уронить. Его крылья за спиной судорожно сомкнулись с немыслимой силой. Ему хотелось распахнуть их, укрыть ими от неё весь мир, завернуть сестру в чёрный кокон и отгородить от боли, от памяти, от судьбы. От всего. И когда он вдохнул её запах — знакомый, родной, смешанный теперь с железом крови, — что-то в нём надломилось. Всё вокруг отозвалось на его ярость. Лоб его коснулся её лба, и у ног заклубились тени, густые, как дым от пожарища. Сила плескалась внутри, ударялась о рёбра, рвалась наружу, стремясь выйти из берегов и затопить весь мир чёрной, мстительной ночью. Стереть, уничтожить. Сделать так, чтобы те, кто посмел привести её в это состояние, молили о смерти как о милости. Показать всем — нельзя трогать его людей. Нельзя касаться его с е м ь и. И только одно удерживало его от того, чтобы мир прямо сейчас не содрогнулся от его гнева. Сама Мор. Только она.

— Срочно пришли лекаря в ближайшую спальню, — бросил он Азриэлю, и голос его прозвучал как лезвие.

А в следующее мгновение мир сложился. Холод пространства окутал со всех сторон. Рывок и вот перед глазами уже иная комната. Магия переброса во всей своей красе. Он хотел уложить её на кровать, но что-то остановило. То ли едва заметный рывок её пальцев или то ему показалось. То ли дрожание ресниц. То ли страх. Тот древний, первобытный ужас потери, который жил в нём с того дня, как он лишился матери, сестры. Своего сердца. Он уже собирал себя по осколкам однажды и знал, как остры эти осколки. И как долго они режут изнутри… И не мог — просто не мог — пережить это снова. Поэтому рядом возник стул. Ризанд опустился на него сам, усаживая Мор у себя на руках, расправляя крылья так, как хотел с самого начала, — огромным чёрным сводом, заслоняющим её от мира, от глаз, от боли. От самой судьбы.

Он балансировал где-то на краю, на тончайшей грани между безумием и властью. Между человеком — и тем существом, которым он мог стать. Одна часть его была готова рассыпаться, развалиться на куски, кануть в ту бездну, из которой когда-то выбирался годами. А другая… Другая горела, пылала. Ярость вскипала в нём лавой. Он хотел — нет, требовал, чтобы расплата настигла каждого. Чтобы все, кто причастен, почувствовали каждую её рану собственной плотью. Каждый порез, каждый синяк, каждый миг её страха. И чтобы её боль оказалась ничем по сравнению с тем, что он заставит пережить их.

— Ты в безопасности, — шептал он, голосом настолько мягким, что тот едва существовал, покачивая её, словно младенца. Словно это могло вернуть её обратно, передать уверенность. Уговорить остаться. — Ты дома… – Предательская пелена застилала глаза. — Среди таких же мечтателей, как и ты сама… – Последние слова дрогнули, рассыпались.

Дверь распахнулась. Раздавались шаги, оживали голоса, но он словно не слышал. Лишь гипнотизировал её лицо, будто силой взгляда мог заставить Мор открыть глаза и посмотреть на него тем самым дерзким, насмешливым, их семейным взглядом. Лишь когда рядом зазвучала встревоженная речь, он медленно раздвинул крылья и поднял убийственное холодное лицо. Ледяное, чужое. Он не хотел быть здесь монстром. Не хотел, чтобы видели его таким. Но как сохранить привычную маску света и иронии, когда душа горит заживо? Никак.

— Осматривай. – Голос прозвучал пусто. Слишком ровно. Слишком страшно. Как бездна, говорящая человеческим ртом. В нём жил страх и угроза. Не направленная на лекаря — на весь мир. Потому что если её не спасут… Если она уйдёт… Тогда конец настанет не только ему. Тогда умрёт его человечность и Двор Кошмаров вступит в новую эру. Эру, о которой будут шептать с ужасом. Эру проклятий.

— Вам нужно положить её на кровать. И… выйти. – сглатывая произнёс лекарь.

Рык сорвался прежде, чем мысль оформилась. Глухой, хищный, почти первобытный. Лекарь вздрогнул, но остался стоять. Понимал, это не на него направлена злоба. Это от боли, от безысходности. Это о катастрофе внутри Верховного Правителя. Ризанд медленно сложил крылья. Аккуратно перенёс Мор на кровать, будто одно неверное движение могло разбить её окончательно, коснулся её ладони напоследок. И задержал пальцы на мгновение дольше, чем следовало. Как обещание, как очередную клятву, а после отошёл к окну. Вперил взгляд в ночь, но не видел её. Перед глазами была только её кровь. И лица тех, кто за неё ответит.

— Осматривай, — отчеканил он жёстко, неоспоримо. Это означало одно: Он не уйдёт. А если смерть посмеет войти в эту комнату — она встретится сначала с ним.